К полудню в купе зашёл Семихатов с двумя кружками чая. Одну поставил на столик, другую держал в руке, и сел напротив.

— Ефремов, вы первый раз туда?

— Первый.

Семихатов сделал глоток и помолчал.

— Тяжело будет первые сутки. Жара днём ещё бывает, ночью — холод, и весь день — сухой ветер. Глаза посадите — будете лечиться неделю. Очки тёмные есть?

— Нет.

— Спросите в МИКе у Воскресенского. Выдадут защитные, без них не ходить.

Это была первая фраза за два месяца, в которой Семихатов проявил что-то похожее на участие. Не теплоту — а признание факта, что Аркадий теперь на полигон тоже едет, не остался на своём месте в зале.

Громов из угла, не отрываясь от газеты:

— У нас на пятом, кстати, в позапрошлом году двое сгорели — ну, не в смысле умерли, обгорели. На солнце. Лежали потом по неделе с компрессами.

Нефёдов перелистнул страницу:

— Глупости. Это в Капустином Яру было, а не на пятом.

— Один чёрт, степь.

— Не один чёрт. У них там вода другая, и ветер другой.

Громов хмыкнул, газету сложил пополам. Аркадий молчал, слушал. Семихатов смотрел в окно, улыбаясь каёмкой губ.

К вечеру поезд прошёл Оренбург и ушёл на юг. За окном — открытое степное пространство Южного Урала, ещё в траве, но уже без леса. Тени от поезда тянулись по сухой земле длинными полосами.

В коридоре у окна Дима с Лазаревым раскладывали «дурака» на двоих, потом подключились Громов с Нефёдовым. Аркадий смотрел, не садился. Карты он играл плохо, и это было сейчас в его пользу: молодой Аркадий из костромской семьи учительницы и инженера тоже играл плохо.

Появился Семихатов — с подстаканником, не с водкой. У старших в третьем купе слышно было, как открывали бутылку и кто-то начинал негромко рассказывать историю с фамилиями, Аркадию незнакомыми. Семихатов в ту сторону не пошёл, сел с молодёжью к картам. Аркадий это отметил: ведущий держал свою границу.

Громов вполголоса, кладя шестёрку:

— Слышали, Главный сам в этот раз поедет?

— Когда? — спросил Нефёдов.

— Перед самым пуском. Самолётом, говорят.

Дима, тасуя:

— Главный без полигона — как Хрущёв без речи.

Все коротко засмеялись, разговор уплыл на другое. Аркадий не вмешался. Внутри прошёл короткий звон: значит, Королёв точно будет, значит, он его увидит.

Поздно вечером, когда все разошлись по полкам, он лежал на верхней. Поезд после Актюбинска шёл через ночную казахскую степь, и в окне было чёрно — только отражение их лампы купе плавало по стеклу да на станциях вдалеке проплывали редкие огни, без зданий, по одному, по два. Стекло чуть дребезжало от сухого ветра — этот шёл сплошной струёй, без порывов, как будто его кто-то выдувал из общей трубы.