Аркадий думал — вяло, без напряжения — о том, что завтра. Не о ракете и не о Королёве. Думал о том, что в чужой папке у Калинкина в первом отделе сейчас, наверное, ничего не происходит — папка лежит, как лежала. И ещё — что если Черток делал запрос в Бауманку, фамилия, скорее всего, не нашлась; но Черток не подал виду тогда и не подаст и потом. Это был не страх — просто факт, который висел в воздухе и про который надо было помнить.

Где-то на грани сна всплыл голос — без лица, без обстоятельств, тёплый и низкий, говоривший что-то про работу и про то, что без работы человека нет. Он не успел разобрать, чей это был голос. Уснул.

* * *

Поезд встал в темноте, и проводник по коридору коротко прошёл от тамбура: «Тюра-Там. Тридцать минут стоянки, кому здесь — выходим». Аркадий уже стоял одетый. В тамбуре в лицо ударил холодный сухой воздух — плюс шесть, не больше — и сразу же ровный ветер, без порывов, как в трубе. Платформа короткая, бетонная, фонари редкие, жёлтые, в ореоле взвешенной пыли. На путях рядом стояли ещё несколько составов — товарные, накрытые брезентом, охрана в шинелях с винтовками.

Где-то в этом составе ехал спутник, но в каком вагоне, Аркадий не знал и узнавать не собирался.

На утоптанной площадке у вокзала стояли два помятых ПАЗа, фары жёлтые, тусклые. Семихатов сверил группу:

— В правый автобус. Документы при себе.

В автобусе пахло соляркой и табаком, кресла с потрескавшимся дерматином. Шофёр-казах в стёганой телогрейке молчал. Дорога была грунтовой, фары вырезали край пути впереди, по сторонам стояла чёрная степь без признаков жизни. Минут через двадцать пять остановились у комплекса побеленных одноэтажных и двухэтажных домов — без табличек, с одинаковыми окнами в одинаковом порядке. У одного из подъездов горел фонарь, и в круге света стоял солдат с автоматом — не парадный, просто стоял.

Семихатов разобрал ключи у администратора — женщины лет сорока в платке — и распределил номера. Аркадию с Нефёдовым достался один на двоих, второй этаж, окно в степь.

В коридоре пахло извёсткой и керосином — где-то дальше горела керосинка в комнате коменданта. Половые доски скрипели, лампочки в коридоре горели не во всех патронах. Номер был три на четыре метра: две панцирные койки с серыми одеялами, две тумбочки, графин с водой, настольная лампа на короткой ножке. Окно с тонкой ситцевой шторой. Туалет — на улице. Умывальник за стенкой, общий на этаж.

Нефёдов разделся, лёг и уснул минуты за три. Аркадий ещё стоял у окна, открыл форточку. Воздух сразу в лицо — не холодный, а такой, что из тебя забирает воду. Луны почти не было, только россыпь звёзд от горизонта до горизонта. В Подмосковье такого неба не бывало; здесь оно стояло до самой земли, и середина его была забита звёздами, как насыпью.