По улице на углу шёл редкий вечерний поток: пара женщин с авоськами, мальчишка с велосипедом без переднего крыла, мужчина в шляпе, читавший на ходу газету. Аркадий пропустил их и свернул на параллельную улицу. Здесь начинался частный сектор: низкие дома с садами, заборы из штакетника, тёмные яблони, кое-где ещё с поздними мелкими плодами на ветках. В одном из окон горел жёлтый свет, и оттуда играло радио, окно было приоткрыто на палец. Аркадий замедлил шаг. Передача шла про Спутник, четвёртый день он был в каждой передаче. Голос диктора, потом голос корреспондента, потом звуковая вставка, знакомое, металлическое, ровное.

Бип. Бип. Бип. Бип.

Запись с Тюра-Тама, видимо. Аркадий стоял в трёх метрах от чужого окна, в темноте под яблоней, и слушал. Внутри у него ничего не сжималось — слушал спокойно, как взрослый человек слушает свою старую запись. В окне кто-то повернул ручку, голос остановился на полуслове. Аркадий пошёл дальше.

На следующем перекрёстке было пусто. Фонарь стоял на углу, под ним — лужа, в луже отражался фонарь и дрожал, потому что ветер шёл низко. Аркадий остановился у фонаря. Достал из внутреннего кармана плаща пачку — он не курил, в пачке держал коробок спичек на случай, если на полигоне попросят прикурить. Машинально провёл большим пальцем по тёрке коробка. Туда и обратно.

Думал он сначала не о Лайке. Думал об одной маленькой вещи: в среду на общем собрании в ОКБ-1 объявят имена. Среди них, скорее всего, не будет его — младший инженер, мелкий, два месяца как в группе, и это было нормально. Но в эту среду в его жизни произойдёт то, чего в прежней жизни никогда не было: он попадёт в архивный список, который через семьдесят лет кто-нибудь найдёт и оцифрует. Он окажется в архиве. Маленькое, нелепое, конкретное.

И за этой маленькой мыслью пришла другая, простая и тяжёлая, которая всплывала ранее.

Через двадцать шесть дней — пуск. На борту будет собака. Её зовут Лайка. Но даже сейчас все вокруг не понимают, что не будет никаких семи дней, только бесконечная тишина телеметрии спустя несколько витков.

А он знал это уже давно, с тех самых пор, как был опубликован доклад Малашенкова в две тысячи втором. Знал в отличие от Аркадия Ефремова, в чьём теле он сейчас стоит у фонаря на калининградской улице, на октябрьском мокром асфальте, со спичечным коробком в кармане.

Где-то далеко в Москве, в коммуналке на Таганке, дорогая сердцу Аркадия Светлана, наверное, уже легла спать.

В тёмном воздухе над лужей не было никаких силуэтов, и сегодня их не было — был только мокрый асфальт, фонарь, его собственная тень, длинная на восток, и тишина: обычная вечерняя тишина окраины.