Как и следовало ожидать, очередное застолье закончилось дракой, погромом, пьяными слезами и очередным скотским позором. Достоевский заснул, запутавшись в комбинезоне, а Костомаров с переломанными ногами вновь очутился на улице. Он собирался в знак протеста эмигрировать в Израиль, и за это его безжалостно выгнали. Хозяин пытался призвать Талера, но не смог составить нужное построение и лишь мстительно испинал ногами ни в чём не повинное ведро. Кажется, он ещё собирался обоссать знаменитого учёного, но не успел и сходил прямо под себя, но ко всему происходящему Афоня отнёсся уже совершенно равнодушно. Жалеть алкашей не имело никакого смысла, то, что хотелось, он заполучил, а где-то под вечер прилетел вертолёт и сбросил над полем небольшой контейнер. Афоня снова прибрался. Снова заменил мебель, благо было где взять, забил холодильник продуктами на завтра, а компаньонам поставил по целому стакану водки прямо под нос, дабы, проснувшись, те не заморачивались с желанными поисками.

Где-то под утро Фёдор Михайлович разлепил глаза и, обнаружив себя на полу в неудобной позе, первым делом пожаловался на жажду. Зябко ёжась, он перевёл своё тело в сидячее положение и, увидев рядом с собой стакан водки, конечно же обрадовался.

— Спасибо тебе, добрая фея Синявушка, — хриплым голосом поблагодарил он непонятно кого, после чего выпил крепкий алкоголь словно воду.

— Ох, хорошо.

— Доброе утро, садитесь чай пить, — позвал его Афоня, который уже был тут как тут. На всякий случай он не ложился спать и от скуки всю ночь развлекал себя готовкой.

— А чего ты лыбишься? — прищурившись, посмотрел на него Достоевский. — Словно бы я вчера Исакыча в печке сжёг. Неужто правда?

— Нет. Он на улице лежит. Возле крыльца. Вы ему вчера ноги сломали, чтобы он к жидам своим не уехал.

— Ну и правильно, — пенсионер медленно поднялся на ноги, угрюмо посмотрел на стол, который снова был заставлен различной снедью и от которого пахло необычайно вкусно. — А чё это ты вдруг готовить начал? Случилось чего?

— Нет. Просто хочу занять себя полезным делом. Вы бы душ приняли, а потом сразу за стол.

— Сам знаю.

Заметив бутылку пива, Достоевский цапнул её со стола и пошёл на улицу проведать товарища. Выйдя на крыльцо, он ногтем сбил крышку и успел сделать несколько глотков, прежде чем...

— Ой.

Живот как-то нехорошо скрутило.

— Ай. Ух ты, бля!

Он уронил пиво и побежал вперёд, не разбирая дороги. У подглядывавшего за ним в окно Афони заиграла на лице злая ухмылка. Быстро подействовало, а главное, штука надёжная, испытанная на хомячках. Фёдор Михайлович добежал до кустов одичавшей смородины, упал, поднялся, снова упал, а затем завопил подобно дикому зверю, поднимая голову высоко вверх, к самому небу. Это было неописуемо. Это было больше, чем просто боль, ему казалось, что некая потусторонняя тварь вонзила стеклянные когти прямо в живот и теперь медленно крутит по часовой стрелке. И это ему-то?!! Он же любую боль пересилить может. Он хозяин своего тела и реальности, которая его окружает. Кто напал??? Кто посмел??? Что за жуткое проклятие??? И тут то, что сидело внутри него, вырвалось на свободу.