На всякий случай пенсионер сверился с цифрами на подкладке кителя. Тридцать девятый год. А Овчинников, помнится, предложил свой проект завода только в тысяча девятьсот пятьдесят первом. Твою мать! А почему спрятали? Да ещё и с ремнём от дворников. Ну да, если вспомнить, дедушка Мазера был как раз из таких дворников. Мазер бы убил любого за попытку отнять у него семейную реликвию, а согласно тексту письма, он его подарил. И кому подарил??? Самому товарищу Сталину. Только вот получается, что подарок до Сталина не дошёл. Работу Мазера банально присвоили, а его самого, чтоб не вякал, упрятали за решётку.

Фёдор Михайлович раздражённо скомкал письмо в руках и забросил в самый дальний угол. Да какая теперь разница? Той страны уже нет, и некому более просить прощения за трагедию, произошедшую в далёком прошлом. Какой смысл знать об этом? Спустя столько лет выяснить, что Мазер был не таким уж и монстром, — прям паскудство какое-то. Хотя почему не был? Был! Ещё как был, скольких он учёных и специалистов извёл, а сколько хороших людей? Доведённый до отчаяния безжалостной государственной системой, анархист и оппортунист, отсидевший десять лет в самых строгих тюрьмах, он превратился в монстра, сравнимого с четырьмя всадниками Апокалипсиса. И когда монстр окончательно стал монстром, государство послало другого монстра убить его.

— Ты помнишь, Мазер? Холодное лето семьдесят второго года? — хриплым голосом спросил старик, обращаясь к своему отражению в зеркале. — Для всех советских граждан оно было богатым на пожары и засухи, но для нас с тобой стало ледяной пустыней.

Он замолчал, дожидаясь ответа от отражения, и, не дождавшись, смущённо сказал:

— Я всё ещё храню твои руки. Они у тебя были золотые, ты же сам знаешь, а теперь, как выяснилось, я унаследовал и одну из причин твоего безумства, но тогда... Поверь, я потерял не меньше тебя. Я потерял всё, ради чего стоило жить. Сейчас я подумал... Если у нашей вражды изначально не было смысла, быть может, с сегодняшнего дня заявим о перемирии? Я не настаиваю, но, знаешь, я готов признавать свои ошибки, а ты? Молчишь? Тогда я примерю твой костюм в качестве уважения, он мне, конечно, мал, но ты его делал для того, чтобы его носили, а не хранили в чемодане... И это... Пожалуй, я верну ремень кому-нибудь из твоих родственников. Семейная реликвия как-никак.

Отражение в зеркале, разумеется, промолчало, но зато на душе стало как-то полегче, и Достоевский вернулся к бритью. Сбрил щетину, умылся, облачился во френч, а заодно подпоясался ремнём из чёртовой кожи. Поглядел на себя чистого, погладил гладкие щёки, покрутился перед зеркалом, а костюмчик-то вовсе и не мал. Или это ткань растягивалась? От изобретений Мазера можно было ждать всякого, но только не брака. Уж чего-чего, а за качество тогда спрашивали со всей пролетарской серьёзностью. А уж если он для вождя делал, да ещё и подарок, то, значит, испытал и проверил каждую ниточку. Это вам не банка малинового варенья, не иголка для примуса, тут тысячи заклинаний, кропотливый труд, правильный порядок плетения и ничего лишнего. Да и доказательства качества не нужны: все самые опасные заключённые в тюрьмах Восьмого отдела до сих пор носят комбинезоны из похожего материала. Ну, может, сейчас не ткань, а синтетика, но ведь носят же. Только там плетение немножко другое, оно не позволяет заключённым применять вредоносное колдовство. А этот?