Громовержцы пошевелились и повернули головы друг к дружке, затем тот, что был слева, обратился к Фёдору Михайловичу.
— Пожалуй, у нас имеется решение проблемы, — пропищал он. — Нужно умертвить спящих прямо здесь и сейчас.
— Да, — пропищал второй Громовержец. — Колокольный заберёт их души по праву договора и факту смерти.
— Нет! — практически хором запротестовали Достоевский и кукла, но офирцы уже приняли решение. Металлические лапы поднялись вверх, целясь обрушиться на крышки каменных саркофагов, раздалось зловещее шипение, и на шлемы Громовержцев опустились чьи-то когтистые лапы. Кукла завизжала и попятилась, пытаясь укрыться от нависшего над нею Выродка, чей скелет значительно вырос в размерах, а черепа покинули руки и теперь кружились в огненном хороводе над костяным туловищем. Мёртвый бог смял шлемы Громовержцев, словно бумагу, а затем вырвал из их спин баллоны с ихором. Костница осветилась яркой золотой вспышкой, а потом ещё одной, и кукла догадалась, что Выродок не постеснялся забрать чужую божью кровь в свою пользу. Она попыталась закрыться рукой от нестерпимого света, от которого исходил жар и странное чувство голода, а затем сильный толчок воздуха заставил её упасть на спину.
— Кажется, одной проблемой стало меньше, — невозмутимо прокомментировал Достоевский и достал из кармана нож с чёрным лезвием. — Всегда было любопытно, подействует ли Мучитель на Колокольного?
Кукла вдруг захохотала и стала медленно подниматься на ноги. Не сводя глаз со скелета Выродка, она принялась исступлённо рвать на себе одежду.
— Как же вы меня оба достали! — закричала она, отрывая от пиджака рукава. — Лезете, словно тараканы, в каждую дыру! Смиритесь, ископаемые! Я бессмертен, мои замыслы велики, а вы всего лишь никому не нужный атавизм. Что один, что другой! И что я собственно перед вами стеснялся!
— Ну наконец-то ты сбросил свою маску, Кудеяр. Поговорим? — предложил ему пенсионер, демонстративно поигрывая ножом.
— О чём? О том, что ты верный сынок своего папаши? — издевательски взвизгнула кукла и сорвала с себя брюки. Теперь она была практически голышом. — О да. Ты хороший сынок. И самый последний! Всех убил, сука. Все головы обезлюдил, чтобы мёртвого папашеньку своего собрать.
— Прекращай юлить, — поморщился Достоевский.
— А что? Правда глаза колет? Что у тебя за ножик в руке, Федя? Аль запамятовал? Ты же последнего Ежа ради него убил. Позорище ты несчастное. Да что там нож, хе-хе. Ты же собственную жену и собственного сына прикончил. Вот поэтому ты и не дохнешь! Нет тебе места в загробном мире!