Следом за колымагой во двор въезжали верховые. Только почему-то казаки, а не стрельцы из личной охраны. Истома присмотрелся к вознице, управлявшему колымагой, и тихо присвистнул. Несмотря на то, что тот укрывал лицо чёрным платком по-разбойничьи, он узнал его. Казацкий сотник Дурло, собственной персоной. И с каких это пор он у воеводы за извозчика будет? Не иначе издалека ехали: колымага грязна от дорожной пыли. Он пересчитал верховых. Ну точно: десять казаков и сотник — этому сам чёрт не брат. Да только откуда же они приехали?
Памятуя об отсутствии дворни, он сам бросился к колымаге, стремясь оказать свои услуги и помочь воеводе-батюшке, но Дурло ему не позволил и ловко стеганул кнутом торопыгу чуть пониже спины.
— Пошёл прочь, оглашенный!
— Ай!
Было так больно, что Истома не выдержал и запрыгал, как заяц, почёсывая пострадавший зад. Сотник насмешливо хмыкнул, соскочил со своего места и самолично занялся услужением. Первым из колымаги, к удивлению подьячего, вышел всего приказа начальник, его собственный дядюшка Никифор Егорович, а уж только потом сам верхотурский воевода Сидор Михайлович Подгорецкий — не старый ещё мужчина, с большим и солидным пузом, в белой иноземной рубашке с пуговицами и манжетами. Он тяжело ухватился за предложенную сотником руку и, кряхтя, выбрался на свет Божий.
— Ох-ты, укачало меня. Сморило, — сообщил он будто бы всем окружающим и тут же обратился к дьяку, недобро посматривающему на свой терем: — Никифор, а где народец-то? Аль случилось что?
— Не ведаю ещё, воевода-батюшка, но я это немедленно разузнаю, — строгим голосом отвечал тот и, словно только сейчас заметив своего племянника, всё тем же голосом спросил у него ответа. Истома тут же вытянулся, будто стрелец на военном смотре, и доложил, что он тут один работал с раннего утречка, а между тем остальные соленились и сбежали на речку Туру, а вслед за подьячими сбежала вся дворня и ни одной лошади больше нет. А если Никифор Егорович его словам не доверяет, можно подтвердить у стрельцов — вон у тех, что у ворот шапками рты закрывают.
Глава приказа было нахмурился, но заметил скромно стоявшего в стороне мокрого с ног до головы Щуку Ивановича, улыбнулся и поманил его к себе. Кат неспешно подошёл и принялся целовать руки начальникам: сначала воеводе, а потом и дьяку, потому как подчинялся обоим.
— Что это ты, Щука, такой мокрый? — добродушно спросил воевода.
— Жара, — скромно потупясь, отвечал он.
— А сидельцы не беспокоят, батюшка? — ласково спросил дьяк.
— Всё ладно, — шаркая ножкой, отвечал Щука, польщённый таким вниманием.