— Да как же ладно-то, батюшки? Щука Иванович, вы что про себя стесняетесь? — изумился Истома, который надеялся, что кат доложит об очередном проступке Безродных, и когда понял, что тот и не собирается, решил лично проявить содействие. — Валерка и Дениска снова озоровали, обзывали слуг государевых при исполнении, скверно ругались, а батюшку нашего — больше всех. Вот, у меня записано. Наказать бы их построже да дать подлецам укорот.
Он протянул дьяку бумагу, где были записаны все ругательства. Никифор Егорович принялся читать, шевеля губами. Читал и охал. Щука Иванович задрожал. Более всего он боялся вновь услышать про инквизитора.
— Вслух читай, — приказал любопытный воевода.
— Да как бы… неприлично сие, — засомневался дьяк.
Воевода отобрал у него бумагу и сам взялся за чтение.
— «Сатрапы», ага. «Козлы вонючие»… Ну, допустим… Так, а вот это слово неразборчиво: «Педе… Педо…» Что сие значит? Что за «педе»?
— Расты, — услужливо подсказал Истома. — Содомиты по-нашему, но только из тех, кто себя жонками считают, и стало быть, они снизу.
— Но ведь тут получается, что не просто «педерасты», а ещё и «инквизиторы», — задумчиво проговорил Сидор Михайлович. — А инквизиторы такие бывают?
— Слышал я, воевода-батюшка, что в Гиспании инквизиторы сплошь такие. У них это называется «допрос с пристрастием», — припомнил дьяк.
Кат не выдержал, упал на колени и ткнулся головой в сухую, будто прах, землю.
— Не губите! — простонал он.
— Тьфу ты, Щука! Вставай. Я не приказывал тебе землю лицом чесать! — расстроился воевода.
— Не встану!
— Он из-за Безродных в большой печали. Наказал бы их до смерти, да нельзя, а вы знаете, какой он честный, — объяснил странное поведение палача шустрый подьячий.
Это была правда. Все знали, что верхотурский кат был суров, но в то же время честен до невозможности. Сколько прикажут плетей — столько и всыплет, но ничего сверх от себя не добавит, ибо запрещено сие. Так же было и с другими наказаниями; более того, в своей честности Щука дошёл до того, что, когда ему буквально разрешали творить с узником всё что захочешь, он назначал свою меру, средненькую, и ничего в довесок сам себе не разрешал. Вот сегодня-то его безродные и подловили на слове. Он сказал подмастерьям: по двадцать «горяченьких» — колодники получили по двадцать, и уж только тогда ушлый шиш Валерка начал ругаться. А кат и поделать ничего не мог — он сам себе запретил, и потому потерпел незаслуженную обиду.
— А-а, вон оно что, — протянул воевода и сам, собственными руками, принялся поднимать с земли верного своего слугу. — Да ты утешься, Щука. Утешься, — приговаривал он. — Наступает конец твоим страданиям. Всё уже решено, осталось только обсудить малость.