Истома лелеял мысль всё же подловить безродных на срамных словах в сторону царской личины или хотя бы на колдовстве: ведь тогда разрешено кричать «Слово и дело», — а уж опосля их можно было смело везти в Тобольск, где стоял приказ Тайных дел, а уж там судьбу безродных враз бы решили. Но увы. Не колдуны и не ведьмаки: Рожа подтвердил, поскольку сам он — колдун навозный. И образование у них имеется: считают похлеще кабатчика и лавочника-жидовина, дающего всем желающим деньги в долг. Знают грамоту. Знают много странных и умных слов. «Инквизитором» ката обозвали, опять же. Да и ещё иначе, по-всякому. И кроме того, драться умеют лихо. Но и не казаки. Казацкому сотнику, когда их вязали, нос своротили на бок, да так ловко, что с той поры казаки на безродных в большой обиде. Каждый день к тюрьме ходят, прямо к окну, где эти колодники сидят, с проверкою. То по маленькому ходят, а то и по большому. Да ещё с катом ругаются, требуют им безродных на суд отдать. Мол, некрасиво, когда стольник с кривым носом, ибо смеются над казаками — позор, мол, это для них. А кат бы и рад сделать им одолжение, да воевода запретил, памятуя, что помимо стольника безродные умудрились избить аж пятерых казаков, и двое из тех страдальцев по сию пору лежат, встать не могут. Любопытно, что две седмицы они вели себя смирно, стойко терпели наказания, а тут Щуке Иванычу вздумалось спозаранку поучить своих подмастерьев Глузда и Ерёму, вот он и отдал им колодников на урок. По двадцать «горяченьких» прописал, а сам наблюдал в стороночке да командовал пообещав тому подмастерью, кто доведёт безродных до крика, выставить ведро браги холодненькой за старания. Вот и постарался Ерёма: посыпал кнут солью, а гнусный Валерка, которого он плетил, возьми да взбеленись. Вначале он ругал подмастерьев, называл их «кишками овечьими, в кои арабы да пастухи степные свои срамы засовывают», потом обзывал их «отхожими местами, куда черти нужду справляют», а когда Щука Иванович потребовал, чтобы наказуемые вели себя прилично, то переметнулся на него и так прошёлся по всей его родне до самого дальнего родственника, что кат схватился за сердце. Там было всё: связи порочные супротив естества, страсть к употреблению всякой отвратной пищи, нездоровые душевные расстройства — и более всего досталось матери Щуки Ивановича, которою Валерка обвинил в том, что она сожительствовала с целой татарской ордой, отчего её сын не может по ночам спать без плётки.
Истома даже записал самые обидные слова, метя предоставить их дядюшке.
— Сатрапы, живодёры, убийцы, палачи, изверги, кровопийцы, мясники, мерзавцы, сволочи, — перечислял он вслух, проверяя, записал ли правильно. — А вот это что за слово? Педерасты?