Он сделал паузу, давая Клаве время собраться с мыслями.
— Кем она была, эта женщина, Роза Пельц? Что она сделала с ним? Что… она сделала с вами?
Клава подняла на Никитина выцветшие, пустые глаза.
— Зачем вам это? — прошептала она.
— Чтобы увидеть Зубкова вашими глазами, — ответил Никитин. — Вы были уверены, что она шпионка? Или… или дело было в другом? Расскажите мне откровенно. Про любовь.
Последнее слово он произнес почти шепотом. И оно, как ключ, отперло заржавевший замок, за которым тринадцать лет билась в агонии ее душа. Плотина прорвалась.
— Любовь… — отрешенно повторила она. — Какое слово… Он у меня один был. Первый и последний. Я ведь некрасивая, я знаю. Всегда знала. А он… он во мне что-то увидел. Мы с ним… хорошо нам было. Он сильный, работящий. А я… я ему уют создавала. Он придет с завода уставший, а у меня все готово. И суп горячий, и рубаха чистая.
Она говорила тихо, отрывисто, глядя не на Никитина, а куда-то в прошлое.
— Мы с ним в деревню к моим ездили, под Калугу. Он матери моей понравился. Отцу руку пожал, крепко, по-мужицки. Говорил, вот, мол, женюсь на вашей Клавдии, получим отдельную квартиру от завода, будете в гости к нам приезжать. Я летала… Думала, вот оно, счастье мое. На всю жизнь. Будет у нас семья, дети…
Она замолчала, судорожно сглотнула.
— А потом вдруг появилась она. Эта немка. Черненькая, вертлявая, глаза блестят. И все. Будто подменили моего Матвея. Он ее сюда приводить стал. На кухне с ней сидит, смеется, по-немецки что-то ей шпрехает. А на меня не смотрит, будто я пустое место. Будто и не было ничего — ни ночей наших, ни поцелуев, ни обещаний. Предательство. Вот как это называется.
Никитин молчал, не перебивал.
— Я с ума начала сходить, товарищ следователь. Ночами не спала, слушала, как он с ней хихикает в своей комнате напротив. Думала, как же так? Как сделать, чтобы он снова моим стал? И придумала… дура. Пошла и написала заявление. Я даже не предполагала, что так обернется! Была уверена, что эту фрау проверят и вышлют в Германию. А Зубков ко мне вернется. И мы снова заживем, как прежде. Понимаете? Я его вернуть хотела! А не ломать ему жизнь!
Ее шепот перешел в сдавленный, сухой плач без слез.
— А его забрали. Ночью. Я слышала, как сапоги по коридору грохотали. И тогда я поняла, что натворила. Побежала туда, на Лубянку. Ломилась во все двери, кричала, что я все придумала, что оговорила человека. А мне сказали: поздно, гражданка. Роза Пельц уже выехала на родину. И теперь опровергнуть ее причастность к германской разведке невозможно. А значит, гражданин Зубков будет отвечать за тайную связь с иностранкой. И все. Его судили. А я… я в тот день умерла. Посмотрите на меня. Мне сорок два года. А выгляжу я на все шестьдесят. Это горе меня съело.