движение, забирая себе вину и ответственность — и прижимает ее пальцы к своему животу. Резкий всхлип слетает с ее губ, и Тимира шагает в его объятия, задирает его рубашку, помогая снять ее и прижимается всем телом к бронзовой в свете свечи коже. Поднимает вверх бледное лицо, закусывает губу и дрожащая волна в глазах требует от него идти дальше. Но он медлит, нарочито неспешно распутывая шелковые завязки ночной сорочки. Под нетерпеливый вздох Тимиры распущенный ворот ползет с округлого белого плеча, и Иржи, не выдерживая, прижимается губами к нему с тихим стоном. Отзвук, отблеск его первого касания, когда он рвал с нее платье в Ильдауме — тогда грубо, чтобы вызвать гнев. Сейчас — нежно, благоговейно касаясь губами теплой кожи — словно молитвой посмеявшимся над ним древним богам. Он просил забрать — они привели. Он просил указать путь — и они указали. Этот путь ведет от плеча к острой ключице, от нее к тонком горлу, где бьется пульс, к уху, к виску, к нежным векам, которые она закрывает под его поцелуями. Он не касается ее губ, лишь пьет сладкое дыхание в сантиметре от них, пока она стоит перед ним, и свет свечи зажигает рыжие искры в ее волосах. Мягкие отсветы ложатся на кожу, которая кажется изысканным десертом, сливочным кремом, которого хочется касаться кончиком языка. Иржи спускает ткань сорочки все ниже и ниже, и с каждым новым открывающимся видом что-то внутри него сжимается все сильнее. Напряжение растет и каменеет, когда он ловит языком яркие вишни на вершинах холмов из взбитых сливок, когда трогает губами мягкий живот — и опускается на колени следом за опадающей сорочкой, что расплескивается белизной облака по ночной темноте его плаща. Иржи благоговейно смотрит снизу вверх на обнаженную Тимиру, стоя перед ней на коленях — как не вставал даже перед древними богами. Его пальцы едва касаются кожи, слегка царапая ее грубыми мозолями, и Тимира дрожит под этими прикосновениями. — Тебе холодно? — спрашивает он. — Нет… — шепчет она с закрытыми глазами, и он знает, что это правда. Ее кожа пылает, сливочный десерт тает от жара, исходящего изнутри нее, и Иржи слизывает сладкие капли с ее бедер, пока дрожь не переходит в резкие судороги и стон сквозь закушенную губу. Он поднимается — и касается губ Тимиры, делясь с ней сладостью. Она льнет к нему — мягкая, расплавенная, растаявшая, и он подхватывает ее на руки, относит к высокой кровати. Шелковое покрывало прохладой касается пылающей кожи, и Тимира распахивает глаза. Иржи нависает над ней, ворох оберегов и амулетов