Я смотрел на жену и тупил. Она смотрела на меня и ждала. Потом, видя, что процесс осознания близок к завершению, добавила, — Иди теперь, дальше решай свои проблемы…
— Ничего, — равнодушно и спокойно двинулся вперёд я, оттесняя хрупкую женскую фигуру из дверного проёма внутрь прихожей и дальше в глубину дома. После чего аккуратно затворил дверь и запер упомянутые замки изнутри, — Поменяешь ещё раз.
— Хам, дикарь, самодур, тиран, животное, — не повышая голоса, перечислила очевидные мои характеристики она. Те, с которыми я даже и не собирался спорить, так как признавал их справедливость и которых ничуть не стеснялся.
— Сейчас вдовство повторно оформим. Где он? — не меняя выражения лица и тона, без какой-либо угрозы и нажима, спросил я, снимая с плеч и вешая на вешалку свою грубо сшитую куртку из грубо выделанной шкуры большой жёлтой горной кошки, одной из тех, что в избытке водились на Дикой Земле. После чего остался в однотонной, защитного цвета футболке, туго обтягивающей мой мощный жилистый торс, и в меховых же, под стать куртке, штанах. Обуви на ногах не было — как-то не сильно я в ней нуждался, пребывая в самых глухих и диких уголках планеты.
Так-то и в куртке я там тоже не сильно нуждался, но в горах всё-таки прохладно — в позаимствованных мехах было тупо комфортнее, чем без них. Поэтому, некоторое время и внимание на создание этого подобия одежды я предпочёл потратить, тем более, что нужные навыки были, а кропотливая мелкая ручная работа помогала отвлечься на какое-то время от работы со своим сознанием.
Кошки же… Загнать и добыть их и раньше-то для меня не составляло никакой сложности, а уж теперь и подавно. Больше скажу: они для меня не добычей были, а подопытными. Я эти годы вообще руками не охотился. Рыба, а позже и звери, нужные мне, приплывали и приходили ко мне сами, своими собственными ногами. Приходили, ложились и умирали. Максимально безболезненным способом. С чего я так утверждаю? Ну, наверное, с того, что полностью чувствовал всё то же, что и они? А я, не смотря на прожитое и пережитое, не мазохист. Боль и мучения мне чувствовать никакого удовольствия не доставляет.
Но смерть — это все равно смерть. Как ни старайся, а ощущения всё равно неприятные. Никакого удовольствия от охоты…
— Кто «он»? — удивлённо посмотрела на меня Суо.
— Тот, чью фамилию ты теперь носишь, — равнодушно пояснил я, не делая, впрочем, никаких сколько-нибудь угрожающих жестов или телодвижений. Становление, в самое ближайшее время, какого-то глупца, покусившегося на чужое, трупом, не вызывало в душе вообще никаких эмоций. То, что он сейчас этим трупом станет, было очевидно и обыденно, как синева неба, как зелень листьев, как подвижность воды — нельзя взять то, что принадлежит Саблезубу, и остаться в живых. Это противоестественно и нереалистично.