Глупо, конечно, получилось, ребячество… но слово «хуй» ровно по центру звезды теперь на этом щите красуется. Причём, Стив не видел, как и чем я это сделал. Да он вообще, до сих пор не знает точно, кто это сделал. Определённо догадывается, но точно не знает. Я-то не признался. Не признаЮсь. И не признАюсь никогда. А за руку поймать он меня не успел.
Ребячество… но, почему-то душу согревает. Каждый раз, как вспоминаю об этой маленькой шалости, на душе теплее становится, а губы начинают сами собой расползаться в довольной улыбке. Ведь родной наш, исконный хуй теперь гордо красуется поверх символа нечистотной «Пиндосии» (в которой, я уже с десяток лет сам проживаю… хм). И ничем ты его не закрасишь!
Стив пытался. У него не получилось. Краска на вибраниуме вообще держится плохо. Он же ВИБРИРУЕТ! И каждый новый слой отваливается быстрее предыдущего. Чтобы сохранять «товарный вид» этого уникального по своим свойствам изделия, Роджерсу, после каждого его боя или тренировки, приходилось щит полностью зачищать, зашлифовывать, химически обезжиривать и окрашивать заново.
Честно: я бы так не смог. Мне б надоело уже после третьего-четвёртого раза. Но Стив… уникальный человек. Пожалуй, даже уникальнее этого щита. И дело не в «сыворотке» — я ведь её в семидесятых чуть ли не на поток поставил. Суперсолдат много, а Стив — один.
Говард Стива пожалел. Выделил из своего рабочего графика пару неделек и разработал метод не окрашивания нанесением какого-то другого вещества поверх металла, а придания нужных отражающих свойств самому материалу… один раз. Применил к щиту. И забросил проект, так как был человеком увлекающимся. А потом и вовсе — умер.
— Ты не на своей территории, Колдун, — злобно рыкнул я, скалясь. — Не твоя победа — не твоя добыча. Свали!
Шанг Цунг вперил в меня не менее злобный, чем мой, взгляд, в котором неотвратимо разгоралось бешенство. Крылья носа его поднялись, как у быка, жилки на висках вздулись. Он тяжело втянул в себя воздух, сквозь сжатые зубы. Видимо, хотел что-то резкое сказать в ответ, но сдержался. С огромным усилием, но сдержался. Выдохнул и снова с шумом втянул новую порцию воздуха. Раз, другой, третий. Мы стояли с ним и боролись взглядами, пока затих весь амфитеатр, пока затихли все. Весь мир, казалось, что замер. И только под телом упавшей Китаны медленно растекалась лужа крови…
Стоп! Крови? Откуда⁈. Тем более, что кровь вообще растекаться по тырсе не может, в принципе! Она в неё впитывается! Для того и придумана, для того и насыпалась на аренах римских амфитеатров для гладиаторских боёв и венационов: чтобы ноги бойцов не скользили на кровавых лужах, не портили зрелище зрителям неловкими случайностями. Ну и для того, чтобы работникам арены, по окончании представления, было проще убирать потом грязь за этими бойцами, не отмывая доски либо камень от въевшейся в щели разлагающейся крови: сгрести лопатой в тачку весь слой опилок с песком, впитавшим «левые» жидкости, вместе с кишками и частями тел, из которых эти жидкости натекли, да и дело с концом. Потом новых опилок досыпать. Всё просто — принцип кошачьего туалета. Как бы цинично это не звучало, а именно оттуда он и пошёл.