Много принципов. И мало одновременно. Они все, пожалуй, легко складываются в одно словосочетание: падающего толкни…
Нет. Это всё философия. Словоблудствовать по этому поводу можно целый день. Можно описывать эту секунду целыми томами слов. А можно её просто прожить и почувствовать. Прожить, почувствовать и… хрусть…
Сломалась сначала одна рука Онаги. Хрусть — тут же сломалась другая. А следующим мгновением голова его развернулась к свету, к небу, к солнцу… туда, куда не должна была разворачиваться. И он потерял движение. Разорвал до этого непрерывный контакт… чем развязал мне руки. И я ударил. Первый раз за весь бой получилось именно ударить и именно эффективно. До этого не позволял скоротечный, но сверхплотный контакт. Я ударил «рукой-копьём» в его грудь. С вложением сил и всех видов энергий. Ударил, пробил оболочку и пошёл глубже, не к сердцу, а к сути, к его эфирной проекции. И именно её я вырвал из оболочки. Эфирную проекцию кровоточащего сердца… Которую следующим движением раздавил в своём кулаке, объединившем на миг все мои проекции с плотным телом.
И Онага умер. Рассеялся. Оболочка ещё дёргалась в конвульсиях, содрогалась остатками жизненных сил до крайности живучего тела, но эфирная суть Онаги уже рассеялась. Тусклая икра поднялась вверх и ухнула куда-то в невозможность, не принадлежащую этому миру, не принадлежащую никакому миру. Или Измерению.
— Император умер. Да здравствует Император! — прорычал остановившийся рядом Юи.
К моим ногам упал Шао больше никогда не Кан. Он поднял голову и посмотрел на меня. Потом во взгляде его блеснула ненависть, а рука дёрнулась к поясу, схватила с него нечто и собиралась сделать что-то… но моя нога безжалостно опустилась на его голову.
Опять же, как и за несколько секунд до этого, в ней соединились все мои энергии и все проекции. Голова Шао треснула и разлетелась брызгами и осколками, словно переспелый арбуз. Рассыпалась его проекция, а ещё более тусклая искорка поднялась вверх и исчезла в немирье.
Умер и Шао. А я понял, почему, в своё время, он Онагу (который, кстати, титул Кана никогда не носил. Он не нуждался в этом. Ему хватало имени. И всем хватало одного его имени, чтобы преклоняться перед ним, как перед Императором. Так, как они уже никогда не преклонялись перед самопровозглашённым Каном) отравил. Почему не бросил ему вызов открыто — потому что Шао слаб. Бесконечно слаб в сравнении с Онагой. С тем, кто действительно был Достоин. Тем, кто был Достоин Боя…
Я наклонился и поднял то, что сорвал Шао в последней попытке мне навредить. Поднял и чуть не выронил: это был красивый, резной и ажурный диск, в центре которого прятался под слоем, закрывающего его металла камень… Камень!!! Такой же, как те, что прятались в «Глазе» и в «Тессеракте»…