Здесь, в Ксани, он остался совсем другим. Папа изучал чужие судьбы и чужие роли. Я представила молодого Тамази таким, каким его видела мать в тот год, – новоиспеченного выпускника престижного института. Долгие годы она хранила диплом как символ потенциала, который не реализовался. То, что он встретил мою мать и больше не вернулся в родной дом, – Лизин провал.
Я перевернула рамку: надпись на грузинском.
– Зур, что тут написано?
Он подошел, протер глаза и выговорил:
– Моему будущему театральному критику. Я буду хранить все твои статьи в газетах. С любовью, мама.
Первый и последний раз о нас написали газеты, когда Тамази заработал много денег и попал в региональный список коррупционеров.
– Я это заберу, – сказала я.
Зура пожал плечами. Он отвел меня на кладбище. Там, в огороженном углу, два надгробия: Лиза и Давид, мои бабушка и дед. Я долго всматриваюсь в их полустертые гранитные лица, слышу голоса детства: «Нино, чвено квелазе сакварело гогона![11] », «Моди ак! Чамис дроа![12] » И запах медовых лепешек, и смех близких, и праздники, когда всей семье тесно и счастливо в одном доме.
Этого уже нет и никогда не будет. Я легла на каменную плиту, вода вокруг которой нагрелась солнцем. Лиза Кецховели – 1928–1998. Я помню, что бабушка ложилась рано и вставала в пять утра.
– Старая ведьма, – проговорила я вслух.
Когда мы снова увидимся, я задам ей вопрос: «Как ты додумалась рассказывать маленьким детям такие страшные сказки? Ты знаешь, почему я застряла? Как же я, девочка без имени, умудрилась ни капли не повзрослеть?» А она ответит: «Это же просто сказка, Нино! Ты сама сделала ее страшной».Бабка Лиза не любила меня из-за предательства Тамази. Может, она прокляла его и весь наш род в бессильном желании вернуть сына назад?
Значит, я оставила свое имя здесь. То есть семья Кецховели совершила ошибку, уехав из Грузии? Но что я могла сделать? Ведь мне было всего шесть лет. Испорченные воспоминания, отразившие мое детство в новом свете, расстроили меня, и я стала думать о том, как круто изменилась моя жизнь. Смешно сказать, лежу где-то в грузинской глуши на кладбище и говорю с мертвыми, а ведь я даже не пьяна. Почему, кстати? Надо напиться в хлам и пойти искать дэвов, которые отобрали мое имя.
– Что смотришь, э?
Я обернулась: сзади неслышно подкрался причудливого вида старичок с лопатой – могильщик, говорящий по-русски.
– Пришла проведать. Здесь мои родственники.
– Как фамилия есть?
– Кецховели.
Он мгновенно просиял, как будто все Кецховели – его лучшие друзья:
– А-а-а… хороший фамилий какой! Пойдем кое-что покажу! Хай, цавидет![13] Айда!