В ту ночь мне опять снился «Лахта-центр», и я проснулась в холодном поту. Я вскочила, закурила сигарету и пошла думать на балкончик. Мне снился тот злополучный день, когда Воробьи поругались из-за моей юбки, именно тогда я посоветовала Фросе соблазнить нашего начальника. Я прищурилась, вспоминая детали разговора: «Может, он сдастся и поцелует тебя, ты шевельнешь бедром – и все, дальше дело техники». Фроська пролепетала что-то вроде: «Это очень смело, Нино». А я такая говорю: «Попробуй, а я поеду домой пораньше». Дальше я таскалась по «Лахте» без дела и, приблизившись к тачке, поняла, что забыла ключи от нее в кабинете. Потом я дома, делаю оборот на входной двери, сажусь на пуфик, аккуратно протираю серебристую кожу замшевой тряпочкой. На мне туфли из ЦУМа с открытым мысом, поэтому неудивительно, что я ухаживаю за ними лучше, чем за лицом. В моем сне Алексей Александрович поворачивается, перебрасывает кухонное полотенчико через плечо, за его спиной часы – я отчетливо вижу, что стрелка показывает девять вечера. Несмотря на душную ночь, меня затрясло. Я должна была уйти с работы в районе четырех тридцати, ведь жена Воробья пришла сразу после кофе-брейка и нарушила деловой распорядок. Вот только что я делала с пяти до девяти вечера? Сколько я ни силилась вспомнить хоть что-то в этом временном промежутке, – не получалось.
На пятую неделю проживания в стране картвелов я почувствовала, что она будет последней. Я перестала маскироваться, смирилась с отрыжкой русофобии, усугубленной временем, говорила медленно, с нарочитым русским акцентом. Иду по привычному маршруту, пешком по улице Леонидзе, толпа принимает меня в свои объятья, и среди густого многолюдья никто не догадывается, что я одинока. Вижу: мужик сидит на корточках и разговаривает по телефону на всю улицу – и неожиданно просыпается во мне питерская интеллигентность. «Зачем кричать? Прохожие не обязательно хотят быть в курсе чужих проблем», – хотела сказать я, но устыдилась. Всегда в Питере я остро чувствовала себя грузинкой, но никогда так сильно, как сейчас, я не чувствовала себя русской.
Меня постигло максимальное разочарование: я не нашла себя, а только забылась. Бары, улицы, случайные мужчины – все крутилось и сгущалось, как предрассветный похмельный морок. Я даже ни разу не влюбилась, хотя для меня это была дичайшая редкость. Грузинский язык жевался, но не глотался, я изъяснялась как глухонемая с частичными нарушениями речи, и окружающие поглядывали на меня с заботливой жалостью. Запах грязи и старости ходил по пятам. Я разговаривала с каждой собакой: «Гамарджоба, собака!», гладила их встрепанные мокрые головы. Здесь везде миски для бродячих животных. Есть ли что-то похожее для бродячих людей?