В самолете, который нес меня в Петербург, я корила себя за то, что к своим годам так и не научилась разбираться в людях. Мне до сих пор не верилось, что Сандро оказался каким-то другим человеком, чем все мы представляли. Нет, никто не ждал от него доброты и человечности, но мы ожидали, чтобы он хотя бы следовал своим же декларированным принципам. Видеть человеческие недостатки и принимать их – допустим, это я могу, но внезапность перемен меня пугала и расстраивала. Это значило, что никому доверять нельзя. Еще полчаса я размышляла о том, что никакой я не экстрасенс, – картина Мариам так и осталась в Тбилиси незаконченной, и у меня не было ни одного шанса повесить ее в собственной спальне. Значит, воспоминания в кабинете Николая Васильевича могли быть моей фантазией. Как объяснить то, что полтора года назад я видела картину, которую Мариам еще даже не начала рисовать, мне было непонятно.
За пару часов до прилета я думала не об Алексее Александровиче и даже не о мальчиках. Об Ии. Я ожидала чего угодно, только не того, что она положит трубку. В ее молчании меня выбесило каждое слово, которое она не сказала. Я хотела заставить ее высказать мне все, что она думает: «Какого хрена ты ко мне привязалась, Нино? Я осуждаю тебя за все, что ты сделала. Мне невыносима мысль, что ты могла уехать и бросить всех нас». Но она промолчала, и мне от нее досталась лишь убийственная тишина. Вспомнив наш разговор с Алисой, я стала подозревать, что дело не только в детях. Ия рассердилась на то, что у нас с Алиской один секрет на двоих. Обиделась, что я сказала Алисе что-то, что утаила от нее. Что, Ия, дело в том, что я перестала быть прозрачной?
Я сошла с трапа, увидела серое небо и зарыдала. Для меня настало неопределенное время: пора было соединить прежнюю и новую себя.
– Проезжайте туда, – сказала я таксисту, указывая на мерцающий дворец с облупленными колоннами цвета взбитых сливок на углу Невского и набережной Фонтанки. Теплое свечение окон спорило с холодной синевой проспекта, и в этой контрастности здание казалось моложе, чем было на самом деле. – Остановите здесь.
Я вытащила дорожную сумку и вышла в пятнадцати минутах от собственного дома, чтобы вспомнить воздух отвергнутого города. Я перешла Аничков мост и потом не спеша двинулась вдоль набережной: снежная пыль поднималась с ледяной дороги, превращая город в хрупкую новогоднюю игрушку, – мои ноги в тонких кожаных ботинках заиндевели. Набережная обзавелась новыми жителями: тут и там возникли новые рестораны, предлагающие сезонный спешл с отчетливым северным колоритом. Модные внутренние интерьеры лишь подчеркивали жалкую несовременную пышность одинаковых дворцовых фасадов.