Меня встретил ровный запах ромашкового чая и аккуратные плошки с курагой и фисташками. Скатерть выгладили до зеркальной ровности, значит, ждали. Я не сомневалась, что Леван позвонил сестре и предупредил ее о моем приезде. Из детской донесся тонкий плач новорожденной и тут же стих. Я попыталась сесть, не задевая ни чашек, ни воздуха.
Ия появилась через семь минут. Она располнела, прежде выступающие скулы исчезли, придав лицу слегка обиженное выражение, выглядела уставшей, но собранной; одета в темно-синий домашний костюм. Тяжелая грудь пригибала спину, делая осанку напряженной.
– Ромашка подойдет? – спросила она.
– Пойдет.
Пауза загустела. Я услышала, как в груди щелкает секундная стрелка.
– Спасибо, что держала их, – мои слова разрезали воздух.
Она прищурилась, затем качнула головой:
– Ты что-то перепутала, я их не держала. Я просто не могла позволить, чтобы они чувствовали себя оставленными дважды. – Вежливо-довольный смешок.
Я захотела ее убить, на полном серьезе. Или покалечить. Разбить стеклянный чайник о ее невыносимую голову. Почему ей всегда мало просто быть правой? Всю жизнь Ия не упускала случая ткнуть пальцем на мое место, допустим, она действительно существовала чуть выше меня – на полтона, на полшага, более успешная, более красивая, но она не умела останавливаться. Теперь же, когда я уже не сопротивлялась, преданная мужем и без права называться матерью, она решила заявить безапелляционное превосходство, вместо того чтобы протянуть руку. Ее присутствие стало мне физически неприятно. Я открыла рот, чтобы от всего сердца обматерить ее на грузинском, но вдруг почувствовала запах мальчишеских волос, будто Давид и Матвей стояли рядом. Ия тяжело выдохнула, оперлась ладонями о край стола и заявила:
– Они тебя ждут, Нино. Каждый вечер. Даже когда не произносят вслух.
– Заткнись, а? Думаешь, я ничего не понимаю? Я за этим и приехала. Вернуть их. Вернуть хоть что-нибудь, – хрип сорвался, и я не смогла удержать его.
Ия кивнула, поморщилась, будто от внутреннего укола. В этот момент за дверью топнули два разных по тяжести шага, и я услышала шепот:
– Мама там?
– Тсс, тихо!
Мы с Ией одновременно посмотрели друг на друга и впервые за долгое время улыбнулись – той самой улыбкой с далеких школьных фотографий, когда еще не было ни мужей, ни детей, ни таких напряженных разговоров о чувстве вины.
Дверь распахнулась: Матвей ворвался вихрем – нос в шоколаде, коленки в пластырях. Давид шел сзади, сутулый от внезапного роста. Мне показалось, что я умерла от счастья.
– Мама!! – Это был Матвей.