– Слишком красиво, – забраковала Теона. – Еще.
Я попробовала снова: короче, ниже, на границе дыхания. Звук вышел неожиданно плотным, как будто поднялся не из горла, а из глубины грудной клетки.
– Слышишь? – сказала она, обращаясь к Беке за стеклом. – На выдохе появляется южный тембр. Интересный.
Здесь так восхваляли мои способности, что спустя три часа я уверилась в том, что вокальный уникум. Леван вошел в студию.
– Стоп, – наконец сказала Теона. – Хорошо.
– Хорошо? – переспросила я.
– Да, – без эмоций сказала она.
– Ну как? – спросил Леван, и, когда Теона показала ему большой палец, он просиял, словно это только его заслуга. – Это не отнять! Это масштабировать.
Вышла я оттуда совершенно вымотанная.
Дом встретил меня оживленными звуками. Я улыбнулась, мы начинаем жить как одна семья. Матвей смотрел телевизор, дверь в спальню Датоши была открыта.
Пиджак висел на спинке стула, рукава аккуратно выровнены, плечи припорошены мелким дождем перхоти. Я раздумывала, если я посоветую ему средство, как быстро он кинет его мне в лицо? Дато медленно проводил утюгом по ткани, как будто выглаживал не школьные брюки, а свое прошлое. Я все равно постучалась:
– Можно?
– Занят, – сказал он, не оборачиваясь.
– Вижу.
Он выключил утюг и развернулся, чтобы выйти.
– Почему ты все время уходишь?
– Потому, что ты все время приходишь.
Я замолчала. Мне хотелось сказать, что я думала о нем каждый день, что я страдала, что я не знала, как вернуться, но это было лишь «я», «я» и «я». Где во всем этом был он?
– Ты злишься? – спросила я.
– Нет.
– Неправда.
– Я не хотел злиться, – сказал Давид. Он опять включил утюг и прищурил глаз, вымеряя, где прогладить стрелку. Неужели Ия научила его? Или Серго? – Я просто решил, раз ты можешь исчезнуть, значит, нельзя на тебя рассчитывать. Привык без тебя.
Мой старший сын – прямой, искренний и смелый. Раньше было принято считать, что родители – образец для детей, сейчас, наоборот, я чувствовала, что мне уже давно пора равняться на него.
– И тебе нормально?
– Нормально. Заботиться о Матвее теперь моя обязанность, не ваша. Я больше ничего не боюсь. Ничего, кроме смерти.
Почему он так сказал? Я прислонилась к косяку, наблюдая за ним. Нужно же произнести какие-то слова, чтобы превратить этого чужого подростка обратно в моего сына.
– Мне необходимо было время разобраться с собой. Я думала, что сделаю это – вот тогда нам всем станет лучше. Но вам от этого лучше не стало. Я никогда не исчезну снова, – сказала я. – Даже если мне станет плохо. Даже если я буду злиться. Я обещаю.
Все, что я сказала, опять начиналось с «я».