И почему-то от этого становилось только тревожнее.

Утро следующего дня началось нормально. Я дошла до школы по мерзкой ноябрьской слякоти, по пути сто раз проклиная собственное упрямство – кто меня за язык тянул связываться с очередным «успешным бизнесменом»?

В голове крутилась мысль: «В двенадцать». Я успокаивала себя тем, что, возможно, отец Степана окажется вполне адекватным: поговорим по-деловому, выстроим общую линию, объясним мальчику, что некоторые шутки – это не смешно.

Но с самого первого урока Степан был другим.

Он сидел тихо, не перебивал, даже пару раз поднял руку. Я поймала его взгляд – настороженный, напряжённый.

– Ты говорил с папой? – шёпотом спросила я на перемене, когда дети выходили из кабинета.

Степан дёрнулся, будто я ударила его по плечу.

– Говорил, – буркнул он. – Зачем вы ему на меня настучали?

– Потому что мне важно, чтобы ты нормально учился, – спокойно ответила я. – Я не враг тебе, Степан. Твоя задача – учиться, моя – помочь тебе. А папа должен быть в курсе, как у тебя дела.

Он фыркнул и отвернулся, но в глазах промелькнуло что-то похожее на страх. Настоящий, детский.

И от этого мне стало ещё хуже.

К двенадцати у меня пересохло во рту. Урок закончился, я отпустила детей и осталась в пустом классе на пару минут, приводя мысли в порядок. Пальцы автоматически поправили узелок шарфика, я проверила, застёгнута ли пуговица на пиджаке, смахнула мел с юбки.

«Ну что ты, как перед экзаменом?» – мысленно одёрнула я себя.

Спустилась в учительскую, бросила взгляд на часы. Без пяти двенадцать. На столе аккуратно лежало личное дело Степана, рядом – мои записи о его поведении. Я ещё раз пробежалась глазами по тексту, стараясь сформулировать главную мысль: «Ребёнку не хватает внимания, он провоцирует всех, чтобы его наконец заметили».

Дверь распахнулась ровно в двенадцать.

Я даже не сразу поняла, что это – он.

Сначала в учительскую ворвался запах. Смешение свежего воздуха, дорогого парфюма и чего-то кожаного, тёплого. Потом – чёрная куртка, блеск металла на молниях, белая рубашка, расстёгнутая чуть ниже допустимого приличиями.

Мужчина вошёл так, как будто он вернулся к себе домой. Окинул взглядом помещение длинным, цепким, мгновенно оценив всё: облупленные шкафы, старый линолеум, поникшие растения на подоконнике и меня.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу.

– Вы Синичкина? – спросил он, даже не отрывая взгляда.

Голос – тот самый, из трубки. Низкий, ленивый, с опасной хрипотцой.

– Да, – наконец ответила я, заставляя себя подняться со стула. – Екатерина Андреевна. Добрый день.