Я оглядел церковь – высматривал подругу мистера Форда из Рокауэя, но она мне на глаза не попадалась. Всю мессу я гадал, знает ли она вообще, что он помер? А ну как никто о его подруге и не знал? Кто б ей тогда сказал, что мистер Форд помер? Хочется спросить маму, нельзя ли съездить в Рокауэй после церкви и проведать ту женщину, но это же странно как-то, если на порог к вам заявляется пацан с матерью, и они сообщают, что у вас ухажер скончался.

Мама же на обратном пути после похорон захотела в свою любимую пекарню, чтобы побаловать меня за поход с ней на похороны. Я понимаю, не стоит жаловаться на то, что твоя мама берет тебя в пекарню, чтоб накупить там печенья и пирожных, но эта пекарня в Вудсайде, а это значит, что придется проделать весь путь в нашу старую округу в Куинзе, а это урежет мне идеальный летний день с друзьями на целых два часа.

Мама обожает Вудсайд и твердит, что мечтала б никогда оттуда не переезжать, пусть переезд на Лонг-Айленд и был ее затеей.

– Не понимаю, чего ты так скучаешь. У нас же была крошечная квартирка, и никакого заднего двора, – говорю я ей.

– Верно, зато в Вудсайде у меня были подруги. – Можно подумать, сейчас у нее подруг нет. А они есть. Уйма подруг, все мамы из школы и дамы из церкви и даже кое-кто из бабок у нас в квартале.

Мы доехали до нашего многоквартирного дома и парка, но никуда не идем. Мама сидит в машине и смотрит на длинную дорожку, ведущую к входным дверям, и я вижу, как кружат у нее в голове давние воспоминания.

– О, «Бульварные сады», – произносит она со вздохом. «Бульварные сады» – название нашего старого дома, и я родился в больнице того района, однако понятия не имею, в честь какого именно бульвара были названы дом и больница. Спрашивал как-то раз у мамы, но она в ответ принялась напевать эту старую песенку. «Иду я улицей печали, бульваром сокрушенных грез»[103] . Тут она рассмеялась.

Пока я был маленький, мы сюда заезжали частенько, потому что у мамы по-прежнему жили здесь подруги, но, как и мы, все они разъехались, и поэтому я не понимаю, чего она грустит по своим подругам в Вудсайде, если ни одна из них здесь больше не живет. И мы не в Калифорнию переехали. Мы переехали на один городок за границей Куинза.

– Ты переехала на трехсекундное расстояние в графство Нассо только ради того, чтоб говорить, что живешь на Лонг-Айленде, вот как есть, – говаривал Дед Максуини.

Мы добрались до пекарни, но ее там тоже не оказалось. В витрине табличка «Сдается». Мама ничего не говорит, просто кивает сама себе, и мы проезжаем мимо, однако я знаю, о чем она думает: все ее прошлое исчезает. Знаю, и о чем подумал я сам: два часа идеального летнего дня потрачены впустую, и никаких тебе пирожных и печенья, чтобы это оправдать.