* * *

Мама обожает свою работу, и, вернувшись к машине, говорит мне:

– Слава богу, что у меня есть эта работа. Без нее я бы, наверное, сошла с ума.

– Почему? – спрашиваю.

– Потому что жизнь – это не только уборка дома в пригороде.

Это, конечно, напоминает мне ее разговор в баре в День святого Патрика о мечтах юной девушки, и я снова вижу грусть у нее в глазах, поэтому на пути домой спрашиваю ее о жизни до замужества и до того, как у нее появились дети, то есть мы, потому что она любит рассказывать эти байки, от них она всегда улыбается. Начинает с рассказа о своей первой работе на Манхэттене, в страховой компании «Метрополия»[107] .

– Они нанимали нас, девчонок из католических школ, чтобы мы после уроков приходили работать в архиве, он был у них в подвале. А по пятницам нам разрешали есть в их столовой. О, ты бы это видел. Нам казалось, что это ужасно шикарно и утонченно. Все мужчины в костюмах, секретарши в платьях. Это было мое первое настоящее знакомство с тем, как живет другая половина[108] .

Мама говорит, что жалеет, что не пошла в колледж, но тогда это было, в общем, невозможно.

– Девушки в пятидесятые становились учительницами, медсестрами, секретаршами или монахинями.

Хорошо, что она не стала монахиней, потому что у нее бы получалось ужасно, поскольку для этого надо быть злой и вредной, а она не злая и не вредная. Рассказывает про надземку на Третьей авеню, ту самую, которой ездила с Дедом Максуини, когда тот получал зарплату, и как они с подругами возвращались на ней в Бронкс после работы в «Мет-Жизни». Говорит, на тех старых станциях «эльки» стояли здоровенные ржавые печки-пузаны, и зимой все девчонки грелись вокруг них, потому что ходили в юбках католических школ и вечно в тех дурацких тряпицах мерзли. И тут какой-нибудь парень-недоумок подойдет, харкнет на раскаленную печку, чтобы посмотреть, как его мокрота шипит и пузырится от жара, и девчонки с визгом разбегались. И опять она примется вспоминать, как они заглядывали в окна квартир, мимо которых ехал поезд, да только теперь, подростком, она смотрела уже не на семьи – на мам, пап и детей, а на бессемейных, кто просто веселился.

– Там самые разные люди жили себе свою жизнь, закатывали гулянки, танцевали, веселились. Мы с подругами говорили друг дружке, что после школы, если не выйдем замуж и не переедем на Пятую авеню, снимем такую квартиру и станем устраивать вечеринки, сидеть по вечерам на пожарной лестнице, попивать что-нибудь, курить и впитывать звуки города.

Но этого так и не случилось. До их с отцом свадьбы мама жила дома в Бронксе, а сразу после свадьбы они уехали в Северную Каролину, потому что папу снова призвали в армию, служить в Форт-Брэгге. Она говорит, что из Нью-Йорка уезжать не хотела, потому что работала тогда в рекламном агентстве на Мэдисон-авеню и работу свою обожала. Говорит, то была ее любимая работа, потому что ей нравилось быть среди творческих людей, и там же она познакомилась со своими двумя лучшими подругами – Пенни и Пэт. Пэт жила в «Бульварных садах», и поэтому мы потом тоже там оказались. Пенни была настоящей красавицей, всем парням нравилась, и, когда они с мамой куда-нибудь выбирались после работы, им никогда не приходилось платить за выпивку. Если парни были неказистые или в дешевых костюмах, Пенни отказывалась от напитков и говорила маме: «С каких это пор крестьяне штурмуют замок?» Маме эта фраза казалась ужасно смешной, хотя мы и сами были крестьянами – ни плошки, ни ложки.