— Тогда пусть миром правят те, кто ещё умеет слушать друг друга.
Её фигура растворилась в свете.
ГЛАВА 59 АЛИСА
Я думала, что потеря силы будет похожа на обычную усталость.
На ту самую, человеческую, понятную и даже в каком-то смысле честную: когда дрожат ноги, тяжелеют плечи, хочется лечь лицом в подушку и объявить всему миру, что героические подвиги на сегодня закончены.
Оказалось, нет.
Это было похоже на то, будто внутри меня внезапно распахнули огромные двери и вынесли всё, что успело стать частью меня.
Тепло стихий.
Тихий отклик мира.
Чувство, что земля слышит мои шаги, ветер различает дыхание, а свет узнаёт прикосновение.
Всё исчезло разом.
Я стояла среди смеха, слёз, радостных криков и объятий, среди народа, который только что получил свободу, дом и будущее, а внутри чувствовала такую пустоту, что от неё хотелось согнуться пополам и обхватить себя руками, словно можно удержать то, что уже ушло.
Но я стояла прямо.
С ровной спиной.
С почти спокойным лицом.
Потому что если ты только что красиво пожертвовала магией ради двух миров, крайне неловко через минуту начать рыдать посреди всеобщего ликования.
Кроме того, рядом был Вернард.
А при нём мне особенно не хотелось выглядеть существом, которое сейчас рассыплется на мелкие эмоциональные кусочки.
Он подошёл ко мне почти сразу.
Как всегда, слишком большой, слишком заметный, слишком уверенный даже среди богини, мостов между мирами и всеобщего исторического восторга.
Его взгляд задержался на моём лице дольше, чем мне хотелось.
Опасно дольше.
Потому что он видел меня слишком хорошо.
— Ты бледная, — сказал он тихо.
— Это новый образ, — ответила я. — Называется «женщина после морального и магического истощения».
Он не улыбнулся.
Только взял меня за руку крепче, будто проверял, не исчезну ли я, если отпустить.
— Пойдём со мной.
— Куда?
Он кивнул на мосты, уходящие в золотое небо другого мира.
Туда, где в облаках парили города, где над скалами летали драконы, где всё выглядело так, словно художник решил нарисовать совершенство и перестарался.
— Я хочу показать тебе свой дом, — сказал он. — Настоящий.
Вот тут сердце предательски дрогнуло.
Потому что если мужчина, переживший войну, отказавшийся от короны и умеющий смотреть так, будто ты важнее мира, зовёт тебя посмотреть его дом — это уже не экскурсия.
Это почти признание, сказанное без слов.
Но внутри меня всё ещё зияла глухая, ноющая пустота.
Если я сейчас ступлю на тот мост, то либо упаду в обморок на глазах у объединённых миров, либо расплачусь у первой же драконьей колонны.
Ни один вариант меня не устраивал.