В командном отсеке всё было готово. Турели заряжены. Ловушки расставлены. Печати стояли, отрезая сектор от системы Родригеза. И когда первые залпы ударили по внешнему контуру, корабль ответил мгновенно — не как машина, а как крепость, которую защищают живые люди.
Стив держал челнок в манёвре, Ален щёлкал переключателями, Робин подавала данные, Трейси следила за сигналами. Мы двигались как единый механизм, но не бездушный, как те, в кого Родригез превращал людей, — а живой, чувствующий, упрямый.
И когда последний корабль врага вспыхнул, как сухая трава, мы не кричали от радости. Мы просто выдохнули. И посмотрели друг на друга — как на тех, кто остался человеком.
Мейсон встал посреди отсека и посмотрел на нас по очереди:
— Мы сделали то, что не смогли сделать они. Мы не дали системе забрать этот сектор.
Я сжала в руке ключ — он больше не пульсировал, но оставался тёплым, будто помнил прикосновение.
— И мы не дадим ей забрать нас, — тихо сказала я.
Кайл подошёл и встал рядом, плечом к плечу.
— Теперь у них есть не только узел, — произнёс он, глядя на меня. — У них есть мы.После активации печатей корабль будто вздохнул — и этот вздох был не облегчением, а усталостью. Мы победили в схватке, но победа оставила в каждом из нас трещины. Особенно во мне.
Я всё чаще ловила себя на том, что замираю посреди коридора, глядя на облупившуюся панель, и пытаюсь вспомнить: это я видела её раньше, когда мы только зашли на корабль, или это воспоминание из детства? И не могла ответить. В голове вместо картинки — лёгкая пустота, как след от пальца на запотевшем стекле: вроде что‑то было, а теперь размылось.
Однажды я стояла у иллюминатора, пытаясь удержать в памяти лицо матери — не фотографию, не застывший образ, а живое выражение, то, как она щурилась, когда улыбалась. Но лицо рассыпалось на детали: нос, брови, изгиб губ — и никак не хотело складываться в одно целое.
— Ты опять стоишь тут и смотришь в никуда, — тихо сказал Кайл, появляясь рядом. Он не подходил вплотную, будто боялся спугнуть момент, но и не уходил. Просто был рядом.
Я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой.
— Пытаюсь вспомнить, — призналась я. — Что‑то важное. Но оно… ускользает.
Кайл кивнул, не делая вид, что не понимает.
— Печати берут плату. Не просто силу. Они забирают то, что связывает тебя с прошлым. Чтобы ты не забыла, ради чего делаешь то, что делаешь.
— Но я не хочу забывать, — прошептала я, и в этом шёпоте было столько обиды, что я сама удивилась. — Я не хочу терять себя по кусочкам.
Он помолчал, потом осторожно сказал: