– Можешь завтра сползать туда, гранату им кинуть, чтобы не мучались. Мы тоже хотели, но рука не поднимается совсем. Жалко их.
Весь оставшийся час я думал про этих украинских солдат, замурованных в подвале, и про их участь. Через час нас сменили, и я мысленно попрощался с ними, попросив прощения, что ничем не смог им помочь.
Этой же ночью мы, захватив с собой максимальное количество припасов, перетекли на «Трубы» и, пробыв там некоторое время, перескочили в ангары. После «Труб» мы были замерзшими и сырыми, и я очень обрадовался, что в подвале на ангарах есть печки, возле которых можно было погреться и хоть чуть-чуть обсохнуть.
– Замерз? – спросил меня наш медик Цахил.
– Да… «Трубы» – это жесть! И задувало там нормально, и сыро как в болоте.
– Согласен. Мне тоже там не понравилось.
– Ван Дамм, можно я пойду, погреюсь у печки пятерки? А то мне жопа прям.
– Иди, только не наглей там. Погреешься и назад. Тут у всех свои места.
Я осторожно, боясь нарушить атмосферу уюта пятерки, подошел к печке, поздоровался с бойцами и присел рядом. К моему удивлению, они радушно подвинулись, не выказав никакого раздражения по моему поводу. Рядом со мной сидел огромный боец и периодически поглядывал на меня. Было неудобно, и я стал гонять мысли, что он думает, что я занимаю чужое место. «Да и похер! Пусть думает, что хочет», – разозлился я на него и продолжал сидеть.
– Ножик покажешь? – вдруг с улыбкой сказал он. – Я ножи очень люблю.
– Легко, – я вытащил нож из ножен, которые висели у меня на груди, и протянул ему.
– Крутой, – похвалил он мой нож. – Может, махнемся на что-то? Я тебе другой нож дам.
– Не, братан. Этот нож мне друг дал, когда я сюда уходил. Он мне дорог как память. Не могу.
– Подарок друга – это святое! Я просто, понимаешь, из Дагестана, а у нас к ножам особенное отношение, – улыбнулся он красивой широкой улыбкой.
– Понял, но этот не могу.
– Миор, – позвал меня Ван Дамм, – пора двигаться. Нам сказали выдвигаться и трехсотых вытаскивать.
Я попрощался с ребятами у печки и с сожалением пошел к своей группе. Так хотелось остаться там, в тишине и уюте, но нужно было выполнять условия контракта!
То, о чем мне рассказывали в Клиновом бойцы пятерки, внезапно стало явью и моей жизнью. Страшно было невыносимо, но деваться некуда. Именно понимание, что я должен держать свое слово и не имею морального права струсить и отступить, помогало мне перебарывать страх и каждый раз выбегать с группой наверх на улицу, где прилетали ВОГи и мины. Я смотрел на пацанов и мужиков, которым, как и мне, было очень страшно, и видел, что они преодолевают свой страх и идут вперед. «Чем я слабее и хуже их? Они тоже хотят жить. У них, как и у меня, есть семьи, мамы, жены, дети. Их, как и меня, тоже ждут и надеются на их возвращение. Чем я лучше и почему я должен запятисотиться, а они погибнуть за меня?» – думал я, бегая и петляя вместе с ними между ангарами и коровниками.