Тельник выглядел очень спокойным, когда рассказывал обстоятельства своего ухода в «Вагнер». Казалось, это все его совсем не касалось, и он рассказывает не про себя, а о каком-то своем знакомом, который сейчас находится за тридевять земель:
– Я просто в свое время по контракту служил, как раз в начале этой всей движухи. Как раз после Майдана, в четырнадцатом-пятнадцатом годах мы ездили на ленту. Наводчиком был на БМП. Там как бы не было, конечно, ни стрелкотни, ни еще чего-то, но я понимал прекрасно, чем это пахнет.
– И администрация, и сотрудники все две недели отговаривали ехать, – вставил Фаберже. – Но я для себя тоже сразу поставил, что поеду точно. У меня вся семья военные. Батя во вторую чеченскую воевал. Дяди все тоже где-то воевали.
– А у нас начальник колонии и начальник оперчасти в каждый автозак заглянули, когда мы поехали, и сказали: «Ребята, не держите обид. Кто живой придет, мы поляну проставим!»
– Везде, значит, по-разному… – философски заметил Тельник. – Человеческий фактор. Мы еще неделю где-то сидели, ждали, пока нас заберут после того, как отобрали, – он грустно ухмыльнулся, глядя в пустоту, явно вспоминая, как ему было на карантине, и стал говорить о себе во втором лице: – И ты в своих мыслях постоянно варишься, варишься… Короче, у меня миллион раз мысли скакали туда-сюда, я понимал, что я могу помереть, и мне в какие-то моменты было просто очень страшно. Непередаваемые такие ощущения. Я понимал, что я могу больше не вернуться вообще. Вот и метался. То молился, то думал, то анализировал все. Уйти – вернуться? Уйти – остаться? – Тельник выдохнул с облегчением и подвел итог своему рассказу: – По итогу решил кремень в себе какой-то воспитывать. Думаю: «Что я меньжуюсь? Если решил уже, то надо оставаться!» – он удивленно посмотрел на нас. – А рядом народ, который вообще, по-моему, не отдуплял, куда едет: «Давайте там отымеем этих пидоров! Поедем и покажем им!»
– У нас передумали несколько человек, пока сидели. Но там обстоятельства… А одного мы сами вывели, – спокойно сказал Тельник.
– Да ладно?! – удивился я. – Что с ним не так?
– Пацан, детдомовский. Ему всего двадцать один год было. Он получил подтверждение от дальних родственников, что они не против, – и его к нам.
– Родственнички, – язвительно заметил Фаберже. – Наверное, рассчитывали на его пять мультов посмертных, упыри.
– У него прямо запал такой сильный был: «Я еду на войну!» – усмехнулся Тельник недоброй улыбкой. – Но он вообще не понимал: что? куда? зачем? Мы-то уже либо взрослые, либо адекватные пацаны – по нам видно, что мы знаем, куда едем, чего хотим, к чему стремимся. А мальчишка этот, он вообще ребенок. Отшибленный. Мы давай к нему по очереди подходим и объясняем: «Тебе зачем это?» Он свое: «Я хочу! Я хочу!» По итогу как-то мы с мужиками собрались, подумали: «Ну зачем ему ехать умирать там? Он молодой!» Пошли ему это объяснять. Он обозлился, давай истерить, заплакал, – Тельник посмотрел на нас, как бы ища поддержки в правильности их поступка.