Элин кивнула.

– Не смей меня трогать. Ты мне не отец, – прошипела она.

Ее голос внезапно окреп. Она сделала несколько шагов вперед и теперь кричала в полный голос:

– Не смей! Понял?!

Мике набросился на нее так стремительно, что она не успела среагировать. Со всего маху он залепил ей такую пощечину, что у загудело в голове. Колени подогнулись, и она повисла на перилах, чтобы не упасть. Удивленно провела по лицу рукой. Кожу немилосердно жгло и дергало, словно лапища Мике по-прежнему была на ее щеке.

– Попробуй только пикнуть что-нибудь Марианне. Урою. Слышишь, что я сказал? Иначе ей придется вернуться обратно, а это в десять раз хуже, чем вот это.

И Мике наклонился к девочке, угрожающе поднеся кулак к носу. Элин попятилась, но только чтобы снова упереться спиной в стену.

– Ни звука. Ясно? И на будущее – вставай вовремя и помогай матери по хозяйству. Ты здесь не на каникулах, чтобы ты там себе ни воображала. И ты достаточно большая, чтобы работать наравне со взрослыми, – добавил он.

Элин молча протиснулась мимо него и, перепрыгивая через две ступеньки, сбежала по лестнице вниз. Из глаз потоком лились слезы. Даже не обувшись, она босиком выскочила из дома и со всех ног помчалась прочь в одной лишь футболке и трусиках.

Из-за слез все вокруг было как в тумане. Нос распух от соплей. Элин нашла взглядом узкую, едва заметную тропку, которая, прихотливо извиваясь, повела ее к морю. Густо разросшиеся за лето заросли шиповника больно царапали ноги, но она не обращала на это ни малейшего внимания. Перепрыгивая через камни и корни, упрямо летела вперед. Ослабляя летний зной, с моря дул свежий ветер, и кожа пошла пупырышками.

Лишь оказавшись на берегу, Элин остановилась. Упала на четвереньки, задыхаясь и судорожно хватая ртом воздух. Кружилась голова. Немного отдышавшись, она свернулась на песке в позе зародыша и лежала так, глядя на море и горизонт вдали. Украшенные белыми барашками гребни волн неслись к берегу, прибрежная трава низко пригибалась к земле под порывами ветра. Лес больше не защищал ее, и Элин почувствовала, что замерзает все больше.

Она долго так лежала, напевая под нос мелодию – их с Фредриком мелодию. Тихий голос тонул в рокоте прибоя. Никто и не мог ее услышать – на берегу никого не было. В одиночестве она постепенно успокоилась и, почувствовав себя в без опасности, задышала ровнее.

К тому моменту, когда солнце нависло над береговым обрывом, слезы наконец высохли. Солнце клонилось к закату, скоро наступит вечер. Элин поднялась и принялась собирать сухие ветки. Поднимала все подряд: корявые, гнилые, свежие, длинные, короткие. Добрела до того места на берегу, где они с Фредриком разводили костер, и высыпала охапку на старое кострище.