— И попользуем его, баб давно не было, а тут кожа гладкая, белая…
Последние предложения вызвали всеобщий смех, и с него действительно стали снимать порты, что вызвало прилив ужаса. Волосы у Василия Михайловича встали бы дыбом, просто шапка им не дала подняться, а самого пробила такая дрожь, будто в студеную порубь опустили. Князь не сомневался, что над ним проделают все кощунство, что было высказано, и понял, что нужно говорить во чтобы то не стало. Они ведь разбойники, им богатство нужно больше, чем его смерть с муками.
— Да не брешу я! Государев указ царя Иоанна Владимировича выполняю. Повелел тех, кто ему «тушинского вора» доставит, с царицей Маринкой — тысячу рублей за каждого выдаст, и всем кто из холопов и смердов, сие выполнит, то детьми боярскими станут, и каждому усадебку пожалую. А ежели боярин или князь какой самозванца и его женку поймает, то боярской шапкой пожалует, в чести будет! Тысяча рублей серебром — это четыре пуда, вам всем хватит, от своей доли откажусь, и еще приплачу сам!
Рубец Мосальский кричал во весь голос, с надрывом, понимая, чем быстрее улестит разбойников, тем спасет свою жизнь. Не станут его холостить, призадумаются — желание разбогатеть главное разбудить, чтобы блеск злата-серебра разум затуманил. Его не перебивали, и это был хороший знак — он продолжал горячечно «обольщать»:
— Я ведь час назад «царицу» Маринку саблей полоснул прямо по наглой морде — за ними погоней гнались с боярином Бутурлиным и десятком холопов, поймали, перебили всех, а тут ляхи, с дюжину али два десятка, не больше, ежели с пахоликами посчитать. Бились мы с ними, но смяли нас — я за помощью кинулся, православные. Если туда пойдем, то ляхов всех перебьем запросто, католиков поганых! А тела царика и блудной «царицки» государю нашему отнесем, он всех наградит. И простит не только вас, но и меня — вины на мне тяжкие лежат, дело доброе сделать было нужно, вот и вбили мы «тушинского вора», и Маринку Мнишекову не пожалели!
Ох не зря он обмолвился насчет собственной вины — когда с татями дело имеешь нельзя себя праведником выставлять. Вот это и заинтересовало разбойников больше всего, они даже на ноги его поставили, встряхнули, а самый косматый и крепкий из них, видимо атаман, хмуро произнес, дыхнув на него гнилью через щель выбитых зубов.
— Обзовись, ты кто таков будешь? Какого рода будешь? Что-то морда твоя мне знакома, не из бояр московских, часом⁈
— Князь я, Рубец Мосальский, Василий Михайлович! По правую руку от царя Димитрия Иоанновича был всегда. А вот этот, — мотнул головой в сторону леса, — самозванец проклятый, ликом черен, вор. Я ведь думал что царь спасся, пришел в Тушино — а мне на него и показали. Но как скажешь при всех, что не царь это, а жид, на престол державы нашей ляхами влекомый, пришлось мне тоже кланяться и признавать. А кто не похотел того делать — убивали сразу, чтобы тайну самозванца сберечь.