Однако почему-то келарь к нему не прикасался и не просил открыть. Только взглянул на красочную картонку-вкладыш, с точно такой же помпезной пагодой как на покрывале, с золотым тиснением и непонятным набором иероглифов. Любой бы попросил перевода, и тогда Князеву пришлось бы импровизировать, но инок промолчал, причем демонстративно, ни малейшего любопытства не проявил.
— Но я все же добрался до родной земли, ибо здешняя речь на мою похожа. И я хоть понимать православных людей немного научился. А теперь не знаю, что мне и делать. Тот царь, что семью мою истребил, изведя ее под корень, умер больше двадцати пяти лет тому назад, за ним отдал богу душу его бездетный наследник Федор, и на трон избрали царем Бориса Федоровича Годунова, если я людей правильно понял…
Иван заметил, как вздрогнула молодая монашка, удивился, но про себя решил, что Годунов был скор на расправу, и немало людей по монастырям отправил, вычеркивая их из мирской жизни с ее вечной политической борьбой. Сейчас это просто сделать — насильно постригли в иноки, и все — дальше только в расстриги подаваться, а за это и казнить могут, если покровителя сильного не найдешь. Но лучше сразу за «бугор» сваливать — в протестантских землях всякого народа хватает.
— Да, это так, княже, царь Борис Федорович, правил семь лет…
— А потом пришел самозванец, да-да, именно так — самозванец, который назвался царевичем Дмитрием Углицким, что «чудесно спасся» от происков Годунова, когда тот был царским шурином. Грянул глад и мор на три года, и все возопили, что за грехи Борисовы наказание! Чушь собачья — он повсеместно был, во всех странах неурожаи, везде голодовали и умирали. Иначе бы столько иноземцев и ляхов, на русские земли не пришли, желая тут обогатится. Тут подумать только надо, чтобы понять, что пришел самозванец. Будь он настоящим государем, то не стал бы приказывать всю семью царя Бориса убивать! Так может поступить только самозванец, что боится, что вхождение его на престол могут оспорить! Детей истреблять и над ними глумы учинять может только вор и тать!
Иван разошелся не на шутку — только матами не сыпал. Но взглянув на молодую монашку примолк — та, со смертельно побледневшим лицом сползала с лавки, но ее поддержала пожилая инокиня, не дала упасть. Келарь же подошел к двери, открыл ее и вышел. Однако скоро вернулся с двумя дюжими монахами, и один из них осторожно унес на руках сомлевшую женщину. Дверь тихо притворилась, и наступила тишина, в которой негромко прозвучали сказанные келарем слова:
— Инокиня Ольга в девичестве своем мирской жизни царевна Ксения Борисовна Годунова, отец ее царь Борис был ктитором этой обители.