«Хм, то царевна, теперь „сестренка“ — что-то мне везет сегодня на сомлевших. Так, тетку на лавку положить немедленно, что-то нашему монаху поплохело — куда-то на бок сваливается и за сердце хватается. Ух, вроде маленькая, но тяжелая, будто кирпичей наглоталась».
Уложив бесчувственную женщину на лавку, Князев бросился к монаху — тот был явно покрепче, и находился в сознании. Понимая, что тому нужно, Иван налил из стоявшего на печи кувшина в кружку. По пене понял, что это не вода или взвар, а квас. И сам напоил келаря — у того сил в пальцах не было. И посмотрел — у того явно отпустило, с облегчение выдохнул. И осевшим до хрипоты голосом тихо произнес:
— Твой батюшка князь Владимир Андреевич Старицкий, коего отравили по царскому повелению. А жену его, и почти всех деток подвесили на стену и палили по ним из пищалей, никого не пожалев. Я сам видел сие злодейство, и как его учинили…
Келарь всхлипнул — видимо переживания были сильными, все же человек верующий, раз в монахи подался, грехи замаливать.
— И матушку его с монахинями, бабку твою, в реке Шексна опричники утопили — тела потом рыбаки выловили. Там церковь поставили — люди ходят помолиться за святую мученицу. А инокиня Марфа твоя старшая сестра Мария, токмо она одна и уцелела из всех деток Старицкого князя Владимира Андреевича и второй супруги его, Евдокии Романовны, княжны Одоевской. Невзлюбил род сей Иоанн Васильевич, что с князем Андреем Курбским был связан. Потому брата твоей матери, князя Никиту Романовича казнил, а княжество его на себя отписал. А вот брата Василия и сестру твою Ефимию, что от первой жены Евдокии Нагой, пожалел до времени, их позже отравили, совсем недолго отца пережили…
Келарь хрипло задышал, и Князев стал всерьез опасаться, что тот помрет. Но крепок оказался монах, оправился, уже сам взял кружку и выпил квас, а голос стал значительно тверже.
— Марию пожалел потому, что сговор был насчет женитьбы с принцем Датским Магнусом, что королем Ливонии уже стал. Вот и отдали ему в жены Марию, хоть она тогда совсем отроковица была. Я на свадьбе той был, стольник царский я. Это потом, когда супротив тогда еще боярина Бориса Федоровича Годунова пошел, в царскую опалу попал и сослан был на Соловки, где чин монашеский и принял…
Такого развития событий Иван никак не ожил и совершенно растерялся от лавины обрушившейся на него информации. А келарь Авраамий неожиданно улыбнулся, приветливо как-то:
— Зрю, не знал ты ничего. На сердце легко стало — думал еще один самозванец. Прости меня, Иван Владимирович, князь Старицкий. Сам видишь, какие времена наступили — лжа и смута, тут и веру потерять можно…