Пашка возился со своим контуром, Витя время от времени протягивал к нему лист через стол. К вечеру среды у Аркадия был первый расчёт. Не готовый — первый. Центр масс, момент инерции, участок выведения. После отсечки центрального блока всё начинало ехать чуть сильнее, чем следовало.

Аркадий проверил арифметику, вытер ластиком одну строку, почти сразу вернул ту же цифру и уже тогда разозлился не на расчёт, а на себя. В полях написал: «завтра пересчитать с данными Кошкина».

В четверг Кошкин принёс уточнения. Лист перестал спорить с ним в одном месте и тут же потребовал другого: теперь нужно было объяснить, почему полученному результату можно доверять. Сравнение с ПС-1, оговорки по массе, ещё одна страница текста поверх расчёта.

Тихонравов ждал окончательный результат к понедельнику. Аркадий решил не ждать понедельника. В пятницу утром — на стол. Если вернут, хотя бы останутся суббота и воскресенье.

В столовой он один раз обедал с Витей, один — с Пашкой. Говорили о расчётах, о смещении центра масс, о том, что без уточнённой массы контейнера лист снова придётся править. Ни «биологический объект», ни «подопытный» за столом не прозвучали. Никто не обходил тему специально. Она просто не дошла до ложек и хлеба.

Вечером четверга он вернулся в общежитие к девяти, сел за стол при зелёной лампе. Пашка читал у себя на кровати «Юность» с новым рассказом. К десяти Пашка заварил чай в общем чайнике и принёс стакан Аркадию.

— Аркаш, ты пиши. Я мешать не буду.

— Спасибо, я постараюсь тоже не шуметь.

Пашка вернулся к журналу. К одиннадцати лёг. К часу спал.

К двум часам ночи в пятницу записка была готова. Полторы страницы аккуратного черновика — утром перепечатать в общем зале, — плюс лист с расчётом. Подпись пойдёт утром, к восьми тридцати — на стол Кошкину, к десяти Кошкин отнесёт Тихонравову. Аркадий поставил точку. Отложил карандаш. Поднял голову от стола.

В комнате было тихо. Пашка спал на соседней кровати, на боку, лицом к стене, дышал ровно. На тумбочке стоял стакан с остывшим чаем — Пашка приносил второй часов в одиннадцать; Аркадий выпил половину. За окном — глухая ночь, ничего не видно, только в углу стекла, поверх темноты, своё отражение под зелёным абажуром. Молодое лицо Аркадия Ефремова. Худое, ровные брови, серьёзный рот, чуть уставшее. Уже привычное.

И в эту секунду — без перехода, как мысль из соседней комнаты — пришло узнавание. За эти три дня он ни разу не удержал мысль на собаке. Она всё время возвращалась в другом виде: температурный коридор, участок после отсечки, центр масс, момент инерции, коэффициенты. Живое внутри задачи как будто само вырезали и положили в сторону.