Гришка охнул и почесал затылок. Рожа приносил стрельцам хорошую выгоду. Помимо зелий, страже за него немножко приплачивали, сверх жалования, да и ему самому, откровенно говоря, кое-чего перепадало. Странные дела затеял воевода-батюшка. Неужели те безродные виноваты? Не иначе они.
А Истома между тем спрашивал, можно ли ему прийти вечером, после того как последние колокола прозвонят. Да намекал, что за тайну полагается сбавить цену.
Гришка затеял было торговаться, но тут из пытошной словно куры из курятника повылетали катовы подмастерья — Глузд да Ерёма. Оба были разуты, растрёпаны и с поясами в руках. Подьячие с усмешкой переглянулись. Всё правильно: явился Щука Иванович с проверкой, а подмастерья на сене спят.
Всем в Верхотурье ведомо: честен палач, да на расправу скор и суров, и потому такая ситуация никакого удивления не вызывала. Щука, тем временем, всё ж таки увидал Гришку с Истомой на другой стороне острога и двинулся в их сторону. Подьячий несколько испугался — ну, де, опять врать придётся, — однако же Щука был рад его видеть и, как смог, немногословно объяснил причину своей несказанной радости.
— Хочет, чтобы мы свидетелями на казни были, — перевёл Гришке Истома. — Он будет языки рвать, а мы смотреть, и если безродные слабину дадут — тут же, на месте записывать.
— А чё я-то? — подивился разбойный подьячий такой невиданной щедрости. — У меня конокрад в порубе, а для ваших сластолюбцев есть Голиков. Подите к нему домой и пусть работу работает.
— Голиков захворал. Ледяной водой от жары спасался, а теперь лежит, кашляет, — припомнил Истома. — Вот Щука Иванович и просит нас ему услужить.
Отказ разбойного подьячего можно было понять. Не по чину палач обращается. В других-то острогах палачи-каты секут только по их приказу или по первоочередной царской милости, а тут, в Верхотурье, какой-то Щука вздумал, что слуги Разбойного приказа ниже его стоят. И кроме него слишком много развелось начальников, никакого отношения к сыску не имеющих. Этого отпусти, того — нам отдай, а вот того — не вздумай трогать, не то гнить тебе живьём в мешке с дождевыми червями. Вот пусть лучше кат побегает, поищет писаря. А где они все? На реке? Вот пусть там и ищет.
— А, ну тады передай Щуке Ивановичу, что мне некогда, — посоветовал Гришка. — Ибо без бумаги от дьяка моего приказа не имею права присутствовать на какой-либо казни. Моё дело искать, а уж для пытошных записей — писаря есть.
Истома страдальчески закатил глаза: он тоже не желал во всём этом участвовать. Жарко, голова болит, сушит, да ещё, не дай Бог, безродные на казни начнут каяться и вдругорядь донесут на него, лишь бы спасти свои окаянные члены. Ой, беда. Ой, горе горькое! И уйти нельзя. Ведь на казни-то, глядишь, отбрехаться проще. Скажу — оговор. Буду на том стоять! Сейчас лучше всего встать на сторону ката и уговорить строптивого Гришку. Да, именно так он и сделает.