Первым прилетело ни в чём не повинному кузнецу и прямо промеж ног, в самое стегно угодили, а следом одному из стрельцов, Оське, кажется. Но тому повезло поболее, он нагнулся застегнуть ремнями ноги паскудному Валерке, и тот подло прицелился ему в подбородок. Несчастный Оська покатился по полу и больно ударился о стол с пыточной снастью, а кузнец завыл бедный, заплакал, и кат, ругаясь на чём свет стоит, лично напустился на безродных вместе с Глуздом и Ерёмой. И вот когда Ерёма уже сунул свои грязные лапы к харе Дениски безродного, тот возьми и за палец-то его и хряп. Только кровь брызнула, а Ерёма завизжал по-бабьи, начал вырывать руку, а куда уж там, руку-то он вернул, а только одного пальца на ней уже не было.

Разбойный подьячий глянул за дверь и заботливо подвинул Истому в бок.

— Сейчас их поведут, только Глузду рыло промоют, — прошептал он. — Да двинься ты, двинься, а то дверью зашибут ненароком.

— Ась? — непонимающе глянул на него Истома. — А рази он жив?

— Да жив, — успокоил его разбойный подьячий. — Валерка ему в очи толчёным стеклом харкнул. Метил, конечно, в Поцелуя, это я видел точно, но промахнулся, и тот напрасно про колдунов кричал. Уж поверь, я такие штуки уже видывал. Наберёт тать в рот битого стекла, разгрызёт бутылку, а когда его брать приходят, он потом верёвки на себе режет и из поруба дёру. Но этот знал, куда ведут, подготовился. И вот любопытно мне, а как он узнал? Не ведаешь?

Истома испуганно заморгал глазами, но тут снова отворилась дверь, загрохотали сапоги, и суровые, злые стрельцы поволокли колодников обратно в тюрьму. Те шли с закрытыми глазами, почти голые, в одних только грязных портках с иссечёнными в кровь спинами, но чувствовалось, что их по-прежнему опасаются. Стража хоть и была зла, но кулаками их никто не бил и по спине и под рёбра не подталкивал. Подьячий понимал, что стрельцам было противно брать на себя палаческую работу, а ведь пришлось, ибо безродные сами их к этому принудили, испортив в одночасье сразу двух катовых подмастерьев. У Ерёмы теперича нету одного пальца, а Глузд ничего не видит, окромя красного, но за Оську стрельцы им точно припомнят.

— Припомнят, — подтвердил его мысли разбойный Гришка. — Оське ребро помяли и челюсть набок. Теперича к коновалу вести придётся, а зато душегубство, дружки его припомнят им всё... Эх, кабы не упокоились они сёдня. Придётся ведром пожертвовать...

Истома глянул на него озадаченно и призадумался. Языки безродным всё ж таки отняли, но не выдернули, как положено, а отрезали, потому как Щука Иванович торопился. А как отрезали, то тут же прижгли им рты раскалённым железом. И всё это сделали стрельцы, а не те, кому следовало. На самого же Щуку напала икота и паника, он орал, что безродные — колдуны, а те и рады были, начали кричать в ответ на латыни. К счастью, в дело вмешался более опытный в подобных делах Гришка Носатый и кое-как успокоил ката, объяснив, что половина Европы на таком языке разговаривают и ничего, а если каждого обвинять в колдовстве за знание языков, то это никаких иноземных купцов не напасёшься, а если объявить «Слово и дело», то нужны более веские основания. Не хочет же Щука Иванович, чтобы его вдругорядь на смех подняли?