Кат, конечно же, не хотел, но поскольку кричали безродные много чего и в основном непонятное, он просил содействовать и записать, однако же знатоков латыни в пыточной не нашлось, а посему было решено привести приговор в исполнение. Ну, Щуку понять можно, ему сказали, он сделал, а Гришка это всё записал, поскольку на Истому никакой надёжи более не было. Тот всю церемонию простоял соляным столбом и только когда начали рты жечь, то очнулся и бросился на свежий воздух.
— Куда ты сейчас? — поинтересовался Гришка.
— В-в приказ. День-то ещё не кончился, — слабым голосом отвечал подьячий.
— Агась.
Разбойный поковырял в носу, оглядел товарища, после чего посоветовал подождать его за воротами острога.
— З-зачем? — заикаясь, воспротивился Истома. — Дела у меня, дела.
— А всё же дождись меня там. У старого журавля колодезного. Я тебе дойти помогу. Или ты мне, всё? Более не дружок?
Истома понял, что тот всё знает. По глазам понял. Гришка не только перевёл те слова, которые в пыточной кричали безродные, но и враз вычислил того, для кого они предназначались. Вот горе-то, сам на себя беду и накликал. Теперь его жизнь окончена.
Он коротко кивнул и на ватных ногах пошёл в сторону ворот. Теперь ему было ничуть не жарко, а даже наоборот, нестерпимо холодно. По спине стекали тонкие струйки пота. Истома знал: уж кто-кто, а Гришка своего не упустит. Бежать? Да что толку? Разбойнику только это и надо. Сам ему в руки власть над собою дал. Ключик-то у кого? У Гришки. Ударишься в бега, а кто в округе первый сыскарь? То-то и оно. Вынюхает тебя Носатый не хуже собаки. Из любой норы вытащит и дядюшке да на скорый суд. А там всё. Рваные ноздри, кнут, клеймо, а может быть, даже и сам Дурло с холщовым мешком, ибо в руках Гришки уж такой секрет, что всем секретам — секрет. Утопят, как слепого кутёнка. И никаких похорон. По утопленникам панихиду не служат.
Убиваясь по своей ничтожной судьбинушке, он дотопал до пересохшего колодца и, опершись ладонями на гнилой рассохшийся сруб, поглядел вниз. Может, самому свести счёты с жизнью? Ан нет. Неглубоко внизу, сухо, а всё дно заросло жгучей крапивой.
Истома сполз по стеночке и, усевшись на плоский зад, не сдержав чувств, заплакал. Ну зачем он оскоромился слушать чужие секреты? Сейчас бы сидел себе и сидел, бумажицы перебирал да в чужие политические дела не совался. А тут захотелось ему, видите ли... Взалкал прелестей воеводиной дочки. Муха! Это всё из-за неё. Не иначе бесы его сглазили. Вельзевул, чтоб ему провалиться! А выход всё же имеется. Пока не поздно, исповедаться и в монастырь. С монаха спросу не будет.