Он повернул голову и увидел на стенке сруба цельную свору красных таракашек. Хорошо им. Сидят, греются, а ты, человече, тут подыхай. Защити, Господи! Истома вопрошающе поднял глаза свои к тверди небесной, но там наверху не было ни облачка, ни верного знака. «Синь животворная, защити мя, раба своего грешного, сохрани мя и помилуй. Верой и правдой отслужу, отмолю у тебя все свои грехи и ябеды».
Подьячий горестно застонал. Было бы только где отмолиться как следует. Нешто к старообрядцам идти, по лесам прятаться? Да уж больно люты оне. Вспомнить хотя бы того же протопопа Аввакума, который, поговаривали, так и сгинул за рекой Леной, на Нерчинских рудниках. Нет, к ним нельзя. Да и денег скоплено всего ничего. Остаётся только молиться.
— На, держи. Похлебай, — услышал он голос Гришки Носатого.
К лицу сунули бурдюк. Истома слепо зашарил руками, но у него всё не получалось принять подношение, и тогда разбойному подьячему пришлось самому открывать пробку и поить его.
Это был квас. Холодный, ядрёный, на бураках. Ох и вкусный же. Истома не заметил, как высосал весь бурдюк, а лишь потом попросил прощения.
— За что? — не понял его Носатый. — У меня ещё есть. Видать, сморило тебя на жаре, подхожу, а ты лежишь и только постанываешь. Аввакума какого-то поминал... Это не тот ли Аввакум, которого в прошлом году посадили на кол? Был такой, одноглазый. Разбойник, кажется.
Истома с сожалением посмотрел на опустевший бурдюк.
— Ты всё знаешь, — обречённо прошептал он. — Ну так что же. Сажай меня в поруб и оповести дядю. Вот уж он рад будет.
Разбойный подьячий присел рядом с ним на корточки.
— Я знаю, что ты с ними в сговоре, — задумчиво произнёс он. — Ты предупредил их о казни, а уже на самой казни они кричали тебе на латыни, что ваш уговор в силе. Но что это за уговор? А? Истома — ты всегда был среди нас самым смышлёным, вот я и в подозрениях. Что у этих безродных такого есть, за что ты был готов предать собственную родню? Рассказывай — облегчи душу.
— Они не безродные, — прошептал Истома, закатывая глаза.
— То мне ведомо, — вкрадчивым голосом подтвердил Гришка. — Ни офени, ни лапотники, а уж тем более купцы с попами так ругаться не могут. Тут, вестимо, князья или дети боярские, да не меньше. Слишком уж борзые, я это сразу углядел. И ведут себя непочтительно. А так вести себя могут лишь те, которые сами ни перед кем шапку не ломают. Я ведь угадал? Угадал, да?
Подьячий кивнул и начал рассказывать о том, как подслушал разговор воеводы. Гришка слушал и лишь усмехался. Услышав, что в женском монастыре подтвердили невинность дочерей батюшки Подгорецкого, он задумчиво почесал куцую бородку.