Афоня нашарил взглядом своего соседа.
«Может, он поэтому скрывает своё лицо? — предположил он. — Не хочет попасть под действие Стирателя. Соблюдает меры предосторожности, гадина офирская. Что же вы к нам всё лезете и лезете, как будто своей земли мало. Эх, жалко при себе бомбы нет. Бабахнул бы — и привет. Вывести из строя генерала сейчас было бы как нельзя кстати».
— Раз! Раз! Проверка! Как слышно? Как меня слышно? Приём!
Это был голос Достоевского. И доносился он откуда-то сверху, словно бы из самих небес. Военный трибун моментально оживился и приказал Стирателю остановиться.
— ...Значит так, Гораций Октавиан. Меня хорошо слышно? Вы находитесь на территории объекта, охраняемого государством в лице меня. И по нашим законам вам всем грозит смерть через лялямбу. У вас есть только одна возможность спасти ваши никчёмные офирские жизни, а именно: выходите с поднятыми руками. Одним словом: господа офирцы — сдавайтесь! В плену вас ждёт борщ, приготовленный Афоней, оно, конечно, пойло на любителя, но всё же лучше, чем торт из макарон. Мы, в лице меня, предлагаем вам уютные камеры и баланду, а также гарантируем вам почётную депортацию пинком под зад!
Офирец поднёс запястье к лицу и противным голосом произнёс:
— Прекрасно! Именно такого ответа я и ждал от вас, старая вы трухлявая колода с червями. Можете прятаться сколько влезет, хвастливый трус. Через пять минут мои парни разберут вашу нору по кирпичику.
В небесах загрохотало, послышался протяжный скрип, а затем заиграли органы. Афоня машинально прислушался. Что-то знакомое. Да это же группа Iron Butterfly играет. Достоевский музыку врубил? Ой, что же будет!
Его опасения полностью подтвердились. Стиратель снова пополз вперёд, оставляя за собой слизистый ядовитый след. Там, где он проходил, трава становилась чёрной. Офирцы в экзоскелетах засуетились. Парень заметил, что у них появились мечи, те самые церемониальные фалькаты, но клинки у них были явно не из стали. Наверняка это было проклятое оружие, и это точно был не обсидиан, но разглядеть как следует не получалось, потому что Гораций Октавиан совершил новые манипуляции с экраном. Часть изображения выделилась в отдельное окошко и показала дом крупным планом. Афоня увидел навес, увидел тарелку спутниковой связи, а затем и самого Фёдора Михайловича в старомодном кителе. Он выглядел так, словно бы собрался на карнавал, в руке у него была курительная трубка, а губы шевелились в такт песне, грохочущей в небесах.
In-a-gadda-da-vida, honey,
Don't you know that I'm lovin' you?