Несколько секунд Афоня ничего не понимал, а потом увидел, как на экране крошится небо, а синева с перьевыми облачками обращается темнотой с красными точками. И ещё он увидел не то фермы, не то решётки, но, кажется, они были из металла. Декорации пали, словно лёгкий утренний сон, обнажив зловещую костистую реальность.
«Да это же купол! Мы под куполом! Всех вторженцев блокируют при помощи маскировочного устройства, а потом гасят без суда и следствия. Охренеть, вот это чудеса!» — обрадовался было он и тут же расстроился, осознав, что Достоевский уничтожил лишь одного Стирателя. Эх, зря он гравитационное поле на всей территории вокруг бункера не применил. Всех надо в лепёшку, а заодно и его самого. Чё же ты меня пожалел, Михалыч? Я же тебя Отрезвином траванул, у тебя такой прекрасный повод был свести со мной счёты.
Небо постепенно темнело. Поле погрузилось в полумрак, ибо света от тусклых красных фонарей, расположенных в перекрестьях металлических решёток, практически не было. Электронщик озадачился, а что мешало офирцам сейчас пробить себе путь на волю, ударив, скажем, каким-нибудь мощным орудием с экраноплана? У них же есть. На «Касатки» ставились боевые лазеры, а ещё у них ракеты, авиационные пушки, да и сами офирцы могли налепить отсебятины. Ведь не могли же они всё делать, строго придерживаясь советских стандартов?
Гораций Октавиан, словно бы услышав его мысли, приказал включить прожектора, и на поле снова стало светло как днём. Электронщик увидел, что Фёдор Михайлович стоит на одном месте, старательно натирая ладонью бляху на брючном ремне.
— Бесполезно, — снисходительно прокомментировал его действия военный трибун. — Ремень из чёртовой кожи. Что он им может сделать? Чёртика призвать? Вот же идиот старый, не понимаю, чего его так боялись?
Громовержцы успешно обошли пятно и, держа наготове мечи, выстроились за спиною у Достоевского. Они были уверены в своей победе. Впереди область повышенной гравитации, позади острые клинки, что же он выберет? Не лучше ли сейчас прыгнуть вперёд, выбрав смерть без мучений?
— Давай-давай, подрочи напоследок, старый козёл, — насмешливо произнёс Гораций Октавиан, наблюдая крупным планом сосредоточенное лицо Достоевского. — Мне хотелось славного боя. Я был уверен, что нас тут встретят во всеоружии, а тут лишь один жалкий старик. Вся ваша страна такая. Убожество и калеки. Как же я буду рад, когда вы все ка́нете в небытие, а ваши земли захватят какие-нибудь зулусы. Или кто там у вас нынче больше всех плодится?
Он повернул голову к Афоне.