«Но я же не умею колдовать, зачем вы...» И тут до него дошло, что рука повторяет одни и те же движения, а это значило, что черти, овладевшие его разумом, собираются сотворить знак Гараша. Жуткое, самоубийственное заклинание, родившееся, вероятно, из первозданного хаоса и доступное любому новичку с самым хиленьким психополем. Всем было известно — этот знак мог начертать любой человек, да что там, могла даже обезьяна, ведь вся хитрость таилась в правильном начертании и в множестве повторений начертанного. А у какого дурака терпения хватит? В школе Восьмого отдела, помнится, неделями рисовали, пыжились, а некоторые принимали препараты от бессонницы, и ни у кого никогда не получалось. А тут рука проявила упорство. Те, кто сидел в его голове, шептали, чтобы он не парился, а лучше смотрел в сторону и не привлекал внимание долбонавта-офирца. Электронщик смирился и послушно сосредоточился на экране. А там...
Мама дорогая! Метод Достоевского по уничтожению Громовержцев был в самом разгаре. Его копии совершенно не боялись попасть в область повышенной гравитации, они упорно тащили туда офирцев, и никакие заклинания против него супостатам не помогали. Более того, Достоевские обзавелись четырёхгранными кинжалами, которыми успешно кололи противника, вызывая панику и страдания. Убить, понятное дело, не убивали, поскольку божественный ихор в экзоскелетах даровал своим носителям временное бессмертие, но было видно, что противник боль чувствует, а некоторые даже возмущённо кричат. Как же это оружие называется? Панцербрехер? Очень похоже. К тому времени, как Достоевские согнали оставшихся офирцев в кучу перед экранопланами, рука Афони почти закончила рисовать знак. Оставалась всего одна линия. Он уже обрёл форму и засветился в воздухе. Настоящий символ первозданного хаоса. И эффект его никому неизвестен, разумеется, до тех пор, пока его не применят. А так — никому. Ни богу, ни дьяволу.
— Не волнуйтесь, я подсчитал. У него всего полторы минуты. Вам надо продержаться совсем немного, и мы схватим его! Держитесь, он нам за всё ответит! — верещал в браслет Гораций Октавиан. На секунду он зачем-то повернулся к Афоне, мельком глянул, затем снова обратился к браслету, начал нести какую-то околесицу про демократию и патриотизм, видимо, отвлекал своих, чтобы те не сильно расстраивались, когда Достоевские их волокли в круг, и вдруг военный трибун замолчал, сбившись на полуслове. До него дошло, что светится на пальце у его гостя и будущего гражданина Офира.
Высокая фигура с затемнённым лицом повернулась к Афоне и медленно подняла вверх обе руки.