Беззаботно ковыряя панцербрехером Громовержца, он ничуть не удивился появлению Афони. Электронщик выполз из люка, расположенного в днище повреждённого экраноплана, и, трясясь словно от лихорадки, безуспешно пытался подняться на ноги. Лицо и одежда у парня были покрыты чёрной копотью, будто он целый день работал на угольной шахте, губы дрожали, волосы на голове слиплись, превратившись в сплошную корку, а сам он по-прежнему не мог произнести ни единого слова.
— Сюды, сюды. Подь сюды. Цыпа-цыпа-цыпа... — поманил его пальцем пенсионер, и Афоня послушно пошёл на голос, высоко задирая при ходьбе ноги.
— Во как нашего пацанёнка черти-то носят, — прокомментировал он, наблюдая за странной походкой электронщика. Афоня подошёл почти вплотную и, упав на колени, обессиленно опустил голову. Достоевский приложил ему ладонь ко лбу и сочувственно произнёс:
— Ничего, ничего. Сейчас будет полегче. Сейчас мы из тебя все бяки мигом изгоним.
От лечебных прикосновений пенсионера парня затошнило со страшной силой, но он нашёл в себе силы отбежать на несколько метров, а потом из его рта ударила струя едкой жижи. Раньше он думал, что такие приколы бывают только в фильмах про одержимых дьяволом, но когда сам становишься персонажем, из которого изгоняют беса, это, знаете ли, уже ни в какие ворота. Но он чувствовал, да. Несмотря на всю боль и неконтролируемые рефлексы, голоса в голове покидали его, а на их место постепенно приходило облегчение и ясность мыслей. Только сейчас до него дошло, что Достоевский изначально всё держал под контролем. Это он заставил чертей завладеть его телом, это он спланировал начертать знак Гараша так, чтобы разом вывести из строя всю волшебную технику офирцев. Это он направил руки Афони к тонкой аристократической шее военного трибуна и заставил сломать её... Так, стоп!
Парень закончил извергать из себя злого духа вместе с полупереваренной пищей и с испугом посмотрел на свои дрожащие руки. А когда это он успел сделать? Он стал убийцей! Он убил разумное существо. Сам? Нет, это руки! Руки убили, когда экраноплан крутился словно юла и злокозненного Горация Октавиана отбросило на Афоню. Но как же так вышло, ерунда полнейшая, чушь, а может быть, это черти подсунули ему ложные воспоминания? Он же матёрого колдуна, одним движением, но это же невозможно, хрусть — и шея набок, словно гусаку какому.
— Как там за границей? Хлебнул сладкого воздуха свободы и демократии? — ехидно поинтересовался у него Достоевский. Афоню словно током ударило от его слов.
— Это всё ты! Ты! — горестно возопил он. — Я стал орудием твоим. Я безвольная, не отдающая себе отчёта марионетка!