— Угу-м. А когда Костомаров в тебя из инъектора палил, ты кем был? А когда Отрезвин мне подсыпал? Ничего на ум не приходит, а? — зловеще оскалился пенсионер.

Афоня застонал и прикрыл ладонью лицо. Достоевский тем временем стащил с экзоскелета баллоны, нашёл в траве обрывки ремней и принялся вязать себе самодельную переноску.

— Вместо того чтобы ныть, подумал бы, дебилушка, о героизме, — ворчливо посоветовал ему Фёдор Михайлович. — Сам. Ты только вдумайся... В одиночку победил целого военного трибуна. Я так и скажу, когда нас офирцы к ногтю прижмут. Кто убил недоноска Октавиана? А вон тот, с курносым носом, Афонькой кличут. И тебя сразу за такой подвиг посвятят в рыцари...

— В какие рыцари? — повернувшись, растерянно захлопал глазами несчастный парень.

— Действительно, в какие рыцари?

Достоевский наморщил лоб, словно вспоминая, и вдруг мечтательно улыбнулся.

— Точно! Я малость напутал. Тебя закуют в железный доспех и опустят в кислоту. Почётная смерть, одним словом. Только героям и доступна. Меня, например, два раза купали.

— Идиот! Снова надо мной издеваетесь? Он же только этого и ждал! Он специально вас растравил, чтобы защита сработала. Он Гарганту запустил! Там в бункере сейчас ещё один десант высадился. А вы мне про какой-то бессмысленный героизм... Ненавижу вас! Колдунов ебучих! Тысячи схем и планов, наплели паутину, а я догадывайся... Я, может, просто человек, человек я... Дайте хоть денёк пожить по-человечески... Я предупредить вас хотел.

Афоня не выдержал и заплакал, уже собственно ничего не стесняясь. Так ему было плохо.

Достоевский посмотрел на него с горькой усмешкой. Потом, кряхтя, приподнял баки за концы ремней, подошёл к парню на расстояние одного шага и, остановившись, задумчиво произнёс:

— Я всегда был один. Так уж сложилось. Родственники, близкие, друзья — всё опадало с меня, словно парша. Тварь я паршивая, понимаешь? Меня не исправить, я слишком стар и измучен грехами, но каким бы я ни был гадом, я всегда защищаю своих друзей и товарищей, и ради их защиты я не пожалею никого и ничего. Пожить, значит, хотел по-человечески? А это как? Ещё вчера ты изнывал от скуки, стучался головой о стены, в кастрюли заглядывал в поисках смысла жизни, а буквально десять минут назад укокошил целого иноземного генерала. Захватчика, этого как его, фашиста, сволочь аристократическую, не суть, но один и сам, а ты по нему убиваешься. Чего ты жалеешь, кого? Их? Их сюда никто не звал. Я предлагал им депортацию, ты сам слышал, а ты ещё десять минут назад рвался защищать свою страну, позабыв о скуке, а сейчас жалеешь убитого врага. Себя, дурачок, жалеешь, как будто на тебя потом косо посмотрят и осудят, да пусть судят, хрен с ними, в этом же вся суть человеческая. Скука, сожаление, самокопание, азарт, общая неустроенность и желание что-то изменить, ты думаешь, совесть гложет тебя за то, что ты совершил плохой поступок? А она просто гложет, чтобы ты не забывал, чтобы тебе было что вспомнить в старости. Человек — это не просто набор инстинктов: жрать, спать, срать, хотеть бабу, нет. Мы созданы, чтобы ломать этот мир на части, строить, крушить, преобразовывать, к чему-то стремиться и всегда учиться. Даже амёбы и те учатся. Ну же, вытри сопли, герой. Тебе больно, тебе стыдно, но боль нужна, чтобы ты не забывал, что ты человек, а самое главное — зачем ты человек.