*****
— Афоня, чё там?
Парень дёрнулся, словно от удара электрическим током. Ему показалось, что в этот раз голос Фёдора Михайловича был слишком нервным. Да когда же всё это закончится? Есть охота, пить охота, отдохнуть бы, ведь все же устали, ну чего он там так возится с куклой. Ещё и вопросы дурацкие, каждую минуту. Может, сказать ему, что Неписаная рукопись стала вести себя прилично и её можно читать в обе стороны? Хотя нет, лучше пока промолчать. Михалыч и сам прекрасно умеет считывать чужие мысли.
— Да ничего такого, — Афоня перевернул страницы и быстренько нашёл нужный отрывок. — Эм... Драка, сражение, Мафусы топчут троллей и скоморохов. Скоморохи убивают Мафусов, долина окружена со всех сторон, огонь, вспышки пламени, рёв, крики раненых троллей, одним словом — страдающее средневековье.
— Х-м... Понятно.
Достоевский немного помолчал, покряхтел, а потом вдруг сказал:
— Исакич вроде уснул. Болтал, болтал и вдруг затих, только похрапывает. Умаялся бедняга. Хоть и одна голова у него осталась, а привычки человеческие никуда не делись. Я вот, знаешь, чего думаю, а спим ли мы после смерти?
— Не понял вас?
— Да как бы... Ну, умрёшь ты, скажем, все же когда-нибудь умирают, попадёшь на тот свет... Тут можешь не сомневаться, что попадёшь, — задумчиво проговорил пенсионер. — Но останутся ли после смерти старые привычки? Спать, есть, радоваться, я уже молчу про копулятивные отношения. Мы ещё слишком мало знаем о загробном мире. Знаем только, что этих миров до хрена и больше.
— Фёдор Михайлович, вы на что намекаете? — забеспокоился Афоня.
— Да я о своём. Мне вот, скажем, загробный мир представляется в виде бани по-белому. Хорошая такая баня, рубленая, желательно из липы. Многим такая не нравится, живёт, говорят, недолго, гниёт, а на том свете и гнить-то нечему, одна видимость. И вот представляю я себе, как сижу в предбаннике, распаренный, тело приятно холодит ветерок, а дверь, значит, открыта на улицу, а на улице зелень, видно угол сада, а может, и виноградник, создающий приятную тень, и слышно, как птички поют и всякие жужи летают. Сидел бы так и сидел целую вечность, наслаждаясь тишиной и покоем, — голос у Достоевского задрожал. — Так что я хотел сказать-то? Афонька, ты это...
— Чего, это? Фёдор Михайлович — что с вами?!! Мне можно повернуться и посмотреть?
— Нельзя ещё! — рявкнул пенсионер. — Кудеяр сейчас вроде как в темнице, он заперт и ничего не может сделать, но если ты повернёшься и посмотришь на его вместилище, есть вероятность, что он поработит тебя. Ты у нас, Афоня, сейчас слабое звено в ритуале, поэтому сиди смирно.