— Я ить, ежели и караю тебя, то любя, — высказывал он племянничку. — Другой бы давно тебя в конюхи али со стрельцами в поход отправил, а там, сам знаешь, писарей не берегут… Ну гуляю иногда, шастаю мимо своего дома, а кто не шастает? Ты скажи, а? Жинка моя как третьего сына схоронили, так меня до тела не допускает, разлюбила, а подарки в дом неси да неси, а на кой ляд они этой квелой старухе? Вот я и иногда позволяю себе… А ты лыбишься! Вот женю тебя, сукиного сына, на самой сварливой бабе, вот тогда и поймёшь, каково это в горе жить. А я, Истомушка, каждую ночку горюю, когда к ней в постелю-то спать ложусь. Знаешь, что с бабой лежишь, а кажется, будто с осетром… И ноги у ней холодные! Будто к рыбине прижимаешься… Да где тебе, не понять мою скуку… Вот женю тебя я ужо… Будешь знать…
«Нет, не уйти мне от него так просто», — тосковал подьячий. Вся судьба сейчас моя тут решается. Казаки привели его сюда и передали мне на руки. Они свидетели. Дядя погнал меня гулящих искать. А значит, в приказе он сейчас как есть один и более никого нету. А что, если… Ну да. Почему бы и нет.
Он огляделся и увидел поблизости несколько тяжёлых и гладких камней. Кто-то из дворни притащил, а потом позабыли их между делом. Ведро тем временем поднялось на самый верх, и он, суетясь, схватился за него обеими руками. Дядюшка отпустил ворот.
— Ой!
Ведро с грохотом полетело вниз. Истома перегнулся через край и в самый последний момент перехватил верёвку.
— Дядюшка, помогите! Оно застряло!
— Тьфу! Бестолочь! — выругался дьяк и тоже повис животом на верхнем бревне. — Да где? Где застряло?
— Да вон там, подержите верёвку. Я сейчас багор принесу, и вместе расковыряем.
Не замечая подвоха, дьяк ухватился за верёвку покрепче, а Истома, наоборот, отпустил и, обойдя его, подхватил за ноги и сбросил в колодец.
— А-а-а!!! — завопил Никифор Егорыч, но было уже поздно. Шустрый племянник всё рассчитал как следует, и едва из колодца донёсся всплеск, как он уже нагнулся за камнем. Бог бережёт дураков и пьяных — сё верно, но от камня по голове он уберечь не сумеет. Для верности Истома сбросил в колодец четыре камня по очереди, а затем некоторое время стоял, прислушиваясь — не будет ли там внизу какого шума? Но так ничего и не услышал. Его любимый дядюшка благополучно упокоился на дне колодца.
«Тварь ли я дрожащая или право имею? — зачем-то подумалось ему. — А даже если и тварь, то уж всяко получше дядюшки. Тот-то бы меня точно не пожалел, прочитай он бумаги».
Решив более не ждать и не задерживаться, Истома подхватил драгоценную котомку и побежал в сторону дубовой рощи. Лодка отыскалась в зарослях пожелтевшего рогоза, и он было собрался плыть, но тут увидал поблизости воеводин дощаник и несколько призадумался. Воевода-батюшка развлечение для себя устроил, возле реки совсем стемнело, а у него вон как музыку играют, корабль праздничными фонарями увешан, смех, крики, аж завидно.