— Или ваше старческое ханжество! — Леонид Исакович раздражённо отобразил у него смятый листок, разгладил и повесил обратно на стену. — С чего вы вообще решили, будто бы они ведут себя так же, как в самом начале, в Верхотурье? Они успешно интегрировались в ту эпоху. Они обычные путешественники, тихонько приехали, что-то купили, куда-то заехали, как вот здесь, на базар, или вот тут, в харчевню, и поехали дальше. Вы бы духов поспрошали, очевидцев из того времени, всё лучше, чем искать незначительные события, произошедшие аж четыреста лет назад.
После этого разговора Достоевский больше не спорил. В бункер спускался только раз в день проверить состояние саркофагов, после чего возвращался в дом на поверхности и почти всё свободное время проводил на крыльце или возле окна в созерцании. Он словно бы ждал чего-то или кого-то. Леонид Исакович, разумеется, всё это видел и переживал, но долг требовал присутствовать возле Афони, а уж когда началась зима, учёный собрал самые важные, по его мнению, рисунки и сам настоял на серьёзном разговоре с потерявшим всякую надежду товарищем.
Фёдор Михайлович молча хлебал чай на кухне и делал вид, будто бы слушает, а Леонид Исакович с воодушевлением бегал вокруг стола и как мог пытался поведать ему общую историю приключений Валеры и Дениса. Он показывал карты, он сравнивал их с рисунками, он притащил атласы и кое-какие учебники из библиотеки для наглядных сравнений. Учёный приволок даже череп одного заслуженного ведьмака, и где-то спустя несколько часов безостановочной лекции Фёдор Михайлович наконец произнёс:
— Хватит.
— Больше не будете хандрить?
— Нет.
Сказав это, Фёдор Михайлович решительно поставил на стол бутылку водки. Учёный оторопел.
— Что сие значит?
— А это значит, что действие Отрезвина закончилось. Давай бахнем, Исакыч, за приключения наши, за горести и печали, а также за мир во всём мире и, по возможности, за родителей? — добродушно предложил пенсионер.
— Но вы же чай пили только что... Шесть кружек и рукавом занюхивали... — Голос Костомарова опустился. Только сейчас до него дошло, что не чай он пил.
— И себе накапай, — разрешил Достоевский, после чего признался: — Вот честно тебе скажу: твой словесный понос на трезвую голову невозможно слушать. Ты же нудишь. Словно старая бормашина. Бз-бз.
— Но я же...
— Смажь суставы, Исакыч. А стесняешься без закуски — это я сейчас сальца нам отрежу. Водочка холодная, тягучая, всё как ты любишь, до ломоты в зубах, — уговаривал пенсионер. — Выпьешь и продолжишь мне рассказывать про то, как космические корабли бороздят Большой театр. Ну же, не ломайся. Ты же сам уже довольно давно жаждешь выпить. Ведь в Офир больше нельзя, бабу — тоже нельзя, значит, остаётся она. Пол-литровая истина. Смотри, какая она красивая.