Истома аж позеленел от страха и ненависти, когда Подгорецкий приказал поставить ката на ножки, а затем по-отечески обнял и велел ворочаться к делам и любимой службе. Ну а поскольку, мол, вон тот писарёнок кричал, что он, де, верный слуга, то он тебя и отвезёт в острог али к лекарю. Одним словом, куда захочешь. А ты, писарёнок, слышал ли, что тебе сказывают?
— Слышал, воевода-батюшка. Доставлю Щуку Иваныча со всем старанием, — пропищал Истома. Ага, старание. Да на кой ляд ему этот пьяный здоровяк сдался? Высадить его на пристани — и очень скоро кат узнает, что Глузд не мёртв, а очень даже жив, и тогда что? Кто за это ответит? В острог везти, а там Гришка ни сном ни духом, да и всё дело будет сразу порушено. Вот вляпался так вляпался. Из одной воды сухим вышел, а теперича друга вода ему смерть сулит.
Поцелую подали верёвочную лестницу и корзинку с закусками. И едва они отчалили, как он тут же принялся в ней копаться в поисках того, что могло утолить его горе.
— Может, потерпите, батюшка? До пристани, а там уж всласть промочите горло, — хмуро предложил Истома, занятый обдумыванием нового жульства. Щуку Ивановича следовало напоить до мертвецкого состояния, а потом проникнуть в лекарскую и там умертвить Глузда. Тогда его случайное враньё может сойти за правду. Но как это сделать? Нужна помощь со стороны. Верно. Он всё должен рассказать Гришке. А уж тот размыкает его горюшко. У него и люди, если надо, для того есть охочие, только плати. Вот только прежде надобно подпоить ката.
Щука Иванович нашарил на дне пузатую бутылку, обрадованно взревел, достал её и начал зубами грызть прямо за горлышко.
— Батюшка, подавитесь же. Пожалейте себя, — с опаской в голосе принялся просить Истома, но тот не слушал. Выплюнул куски стекла в реку и принялся жадно пить, не боясь самому себе нанести увечий.
— Батюшка Щука Иванович!
— Я тридцать и пять годков — Щука Иванович! — заревел кат, убирая от себя бутылку. — Думал, ещё две зимы пройдёт и поставлю Глузда на своё место, а сам от дел удалюсь, бортничать. Я ить всю жизнь хотел, Истомка, не людишек губить, а пчёлками божими заниматися. И цену бы назначал за своё, саму низкую, во как хотел. Не для денег, не ради прибыли, а на радость, я добро делать хотел. А Глузда я по осени женить собирался, вот горе мне! Девку присмотрел ладную, дочку мельника, я уже и с батюшкой её по рукам ударил, заранее. От беды всю его семью споро отвёл, когда его сюды плетить привозили за недоимки, вместе с дитями. Ибо не положено будущему зятю свово тестя казнить.
Истома от изумления аж грести перестал. Впервые на его памяти кат по-человечески стал изъясняться, а не как обычно — по одному слову за раз.