— Я ить его в лютую годину нашёл. В селе Меркушино, там как раз оспа лютовала, вся семья околела, а я слышу — плач детский доносится и не пойму где. Открыл створку печи, а он там в тряпках пищит. Словно птенчик. Вот с тех пор я ему заместо отца. Ох, горе мне, горе! Сам поил, сам кормил, сам берёг, уроками не неволил, а теперича мне по нему домовину ладить. Глузд! Как же так? Птенчик мой, птенчик.
Истома промолчал. Всем в городе было ведомо, что Щука был вдов и своих детей у него никогда не имелось, а если верить слухам, то ни одна баба не согласилась бы лечь с ним, поскольку бог наградил его поистине великанским хером. От того и жена его, говорят, скончалась, не выдержала. А он и с девками гулящими пытался любезничать, и с крестьянками разными, да только бестолку. Боялися его бабы. А потом он корову себе завёл и как-то быстро перестал интересоваться местными девками. Ну да кто же его знает, никто в душу к палачу никогда не лез, потому как он сам кому хочешь в душу…
Кат замолчал и снова продолжил пить. Он успокоился только когда полностью опорожнил бутылку, а потом, размахнувшись, выбросил её за ненадобностью.
— Это всё безродные. С Рожей сидят, вместе и козни строют, — неожиданно зашептал он. — Я говорил, до смерти их надо было. А мне: погоди да погоди… Ну вот и дождались. Помяни моё слово, беси они лютые, а не люди. А что с бесами делают? Молчишь? А я скажу — с кожу с них сдирают! Тут-то они своё нутро и кажут, мохнатое. Верь слову. Под кожей враз видно, где кто.
— Нехорошие слова говоришь, батюшка, — покачал головой Истома.
— Не веришь? Да мы сейчас и проверим. Ты не бойся, я грехи на себя возьму, — пьяно покачиваясь пообещал кат. — Поворачивай ты, братка, к острогу, а там уже в пыточной я их доведу до ума, а ты всё запишешь.
Истоме очень не хотелось плыть с ним в острог, но он всё же послушался. А что он мог сделать? Поцелуй был волен убить его одним ударом своего тяжёлого кулака, разве попрёшь против такого бычищи. Впрочем, свою думку споить ката он не забросил и нарочно старался грести помедленнее.
— Может, в кабак зайтить, помянуть душу грешную? — как можно мягче спрашивал он у палача. Подьячий сразу обратил внимание, что его спутник после продолжительной гневной тирады вдруг успокоился, смежил веки и даже начал поклёвывать носом.
— Умм? — неразборчиво отвечал кат. Истома подумал и решил зайти с другой стороны.
— А вот языки безродных, вы с собою забрали. Вы же отдали их воеводе, ась?
— Какие языки? — Щука Иванович резко поднял голову и непонимающе уставился на Истому.