Гришка поджидал его в условленном месте. Без опаски воткнул факел в колодезный сруб, да так и ждал, только одёжа у него была вся в крови. Истома поглядел на ворота, потом на него и с опаской спросил:
— Случилось чего?
— Да пустое. Ерёму пришлось зарезати, — признался Гришка. — Он, шельмец, тута к ночи остался и единственный отказался пить.
— Чего пить? — не понял его Истома.
— Да брагу же, дурачина! В которую я сонное зелье подмешал. Мне её Рожа сотворил, — разбойный подьячий кивнул в сторону ворот. — Наших-то я всех уложил. Будут дрыхнуть как дети, а этот, видите ли, в рот не берёт. Ну я его ножичком и пощекотал. А чего ты вылупился? Мы же безродным бежать помогаем, вот я на них убийство подмастерья-то и спишу.
— Умно, — похвалил его задумку Истома и, немного поразмыслив, предложил: — А может, они тогда и дядюшку моего убили? Его и Щуку Ивановича? А ещё и Глузда бы для верности?
— Пошто им? — удивился Гришка и внимательно всмотрелся в лицо дружка. — Та-ак, а ну-ка рассказывай.
Истома выложил как на духу, как утопил собственного дядю в колодце, а потом и ката пришлось веслом. Что теперь делать-то, а?
— Балбес! Ну зачем ты полез на воеводин дощаник! Теперь не выпутаемся! — в сердцах закричал на него Носатый.
— А как иначе, Гришенька? Языки-то у меня. Привёз языки-то, — захныкал, силясь защититься, Истома.
— И теперича воевода нас языков лишит, а ещё ноздрей, ушей и тавром пометит! Ты об этом подумал?
— Так безродные…
— Тьфу на тебя, мироедина! — выругался Гришка и сурово приказал:
— А ну пошли!
Истома семенил за ним следом и на ходу пытался оправдываться.
— Гриш, я же для дела. Языки взял, в тряпице завёрнутые лежат. А ещё узнал про казну воеводы-батюшки. По секрету удалось выведать. Большую казну повезут завтра казаки с его двора, да только куда — мне неведомо. Знаю только, что каким-то жидовинам.
Разбойный подьячий остановился и, оглянувшись, недоверчиво произнёс:
— Врёшь!
— Он с Дурло это обсуждал. Меня увидели и хотели убить, и потому я про Глузда-то и ляпнул, — вытирая слёзы, сообщил Истома.
Гришка подумал, почесал затылок и махнул рукой.
— Ладно, подумаем. Не отставай, тетеря.
Пашков обрадовался. Кажется, Гришке пришлись по нраву слова о большой казне. Может, у него и людишки охочие до богатств сыщутся? Всё же он всех шишей по округе знает, а некоторых сам же и покрывал.
У входа он едва не запнулся о чьё-то тело. Охнул и присмотрелся. Ба! Да это же стрелец на посту лежит. Спит, главное, а пост не бросил и бердыш, словно бабу, обнял любимую.
Чуть далее, у столбов, спали ещё двое, а остальные нашлись у самой тюрьмы. Сердобольный Гришка их рядышком положил, а для острастки и чтобы со стороны никто не подумал лиха, позажигал во дворе и на стенах факелы. Посмотрит кто издали на острог — огни горят, значитца, стража бдит. Вон в городе ни огонёчка, темно, хоть глаза коли, потому как из-за сухости все боятся пожара.