Растерянным.
Будто эта простая мысль раньше не приходила ему в голову. Он мог отказаться от жены, привести другую, подписать развод, но где-то внутри всё ещё считал, что Тамара останется частью его мира. Больной, лишней, неудобной — но его.
Я подняла руку к запястью, чтобы поправить рукав, и вдруг почувствовала тяжесть.
Под кружевом, выше ожога от кольца, темнел браслет.
Я не замечала его раньше.
Тонкий, чёрный, будто сплетённый из остывшего пламени. Он плотно обхватывал руку. В центре — маленький камень, такой же красный, как тот, что треснул в брачном кольце.
Леван проследил за моим взглядом.
Его лицо изменилось.
— Не трогай.
Конечно.
После этих слов я сразу коснулась браслета.
Камень обжёг пальцы.
— Что это?
— Родовая брачная связь, — ответил он глухо. — Её нельзя снять сразу.
— Нельзя?
Я подцепила край браслета ногтем.
Леван резко шагнул ко мне.
— Тамара, не смей.
Не смей.
Эти слова окончательно решили всё.
Я дёрнула.
Боль была такой, будто с меня содрали кожу.
Перед глазами вспыхнуло белым. Я вскрикнула, но не отпустила. Браслет ожил в руке, сжался, впился в запястье, словно хотел удержаться. В воздухе запахло палёными травами и кровью.
Леван схватил меня за руку.
— Отпусти!
Не знаю, себе он говорил или мне.
Я посмотрела ему прямо в глаза.
— Я уже отпустила.
И рванула браслет вниз.
Он лопнул с сухим, страшным звуком.
Чёрное пламя взметнулось между нами. Леван отшатнулся, будто огонь ударил и его тоже. Я упала на колено, прижимая руку к груди.
На запястье, там, где был браслет, проступала новая метка.
Не круг. Не цепь.
Крыло.
Чёрное драконье крыло, раскрытое над тонкой линией, похожей на детскую ладонь.
Леван смотрел на знак так, будто увидел не ожог.
Приговор.
— Этого не может быть, — прошептал он.
Я подняла голову.
— Что это?
Он молчал.
И это молчание было страшнее любого ответа.
За окном вдруг ударил гром, хотя небо минуту назад было чистым. Пламя в камине потянулось ко мне, вытянулось тонкими языками, будто хотело коснуться метки.
Леван наконец произнёс:
— Шавцихе признала тебя раньше, чем ты вошла в её ворота.
А в груди, под тканью платья, письмо Тамары стало тёплым.
Словно мёртвая женщина впервые за всё это время вздохнула с облегчением.
Глава 4 Шавцихе
На рассвете за мной пришли молча.
Ни торжественного прощания, ни последнего разговора, ни хотя бы той жалкой вежливости, которой обычно прикрывают чужую жестокость. Просто дверь открылась, и на пороге появился седой управляющий в тёмном камзоле.
— Княгиня Орбелиани, карета готова.
Княгиня.
Ещё вчера это слово, наверное, было частью чужой власти. Сегодня звучало как насмешка.