Маленькое. Белое когда-то, теперь пожелтевшее от времени. По краю шла синяя вышивка. Я подошла ближе, и ноги едва не подкосились.
На ткани было имя.
Не полностью сначала — петли нитей скрывала складка.
Леван протянул руку, но остановился.
Не смог.
Я взяла одеяло сама.
Ткань была холодной.
Как вода.
Я развернула край.
И прочитала вышивку вслух, потому что если бы промолчала, сердце разорвалось бы от тишины:
— Лука Орбелиани-Арагвели.
Леван закрыл глаза.
Тариэл тихо выругался.
А я стояла с детским одеялом в руках и понимала, что вся наша правда только что стала ещё страшнее.
Лука.
Наш Лука.
Мальчик, который боялся собственных пальцев.
Мальчик, который сказал «вода».
Мальчик, которого Тамара слышала под водой.
Он был не просто ребёнком боковой ветви.
Не просто спрятанным драконёнком.
На одеяле стояли два имени.
Орбелиани.
Арагвели.
Кровь Тамары.
Кровь Левана.
Я прижала одеяло к груди, и метка вспыхнула так ярко, что стены комнаты ответили серебряным светом.
Из угла донёсся шёпот.
Не детский.
Старый.
Водяной.
— Наконец-то, — сказал кто-то из темноты. — Мать украденного наследника пришла.
Глава 21 Украденная кровь
— Наконец-то, — сказал кто-то из темноты. — Мать украденного наследника пришла.
Голос был не старческий и не молодой.
Он шёл отовсюду сразу: из стен, из воды за камнем, из маленькой колыбели, где лежало одеяло с вышитым именем Луки. В нём было столько сырости, тишины и ожидания, что мне показалось — говорит сам утонувший монастырь.
Я прижала одеяло к груди.
Лука Орбелиани-Арагвели.
Два имени.
Два рода.
Две крови, которые кто-то соединил, разорвал и спрятал под водой, будто ребёнок был не живым существом, а уликой.
Леван стоял рядом и смотрел на вышивку так, будто эти синие нити обвились вокруг его горла.
— Это невозможно, — сказал он.
Слова прозвучали глухо.
Не как отрицание.
Как мольба.
Тариэл медленно повернулся к тёмному углу комнаты, откуда тянуло холодом.
— Покажись.
— Всё ещё приказываешь мёртвым, Месхи? — ответил голос.
Тариэл вздрогнул.
Я увидела это.
Короткое, почти незаметное движение. Но для него — слишком явное.
— Ты знаешь его? — спросила я.
Он не ответил.
Из угла выступил свет.
Сначала тонкий, как лунная полоска на воде. Потом шире. Он собрался в человеческую фигуру — прозрачную, смазанную, словно её лепили из отражения. Женщина в монашеском одеянии. Лицо не старое, но уставшее так, как устают не годы, а чужие тайны. На груди — знак ладони и крыла, почти такой же, как моя метка, только выцветший.
— Хранительница? — прошептал Леван.
— Последняя, — ответила женщина. — И первая могила этого дома.