Вот и весь брак.
В нижнем ящике туалетного столика лежала шкатулка из тёмного дерева. Без замка. Пустая.
Я уже хотела закрыть её, когда заметила царапину на дне.
Нет. Не царапину.
Щель.
Сердце снова забилось быстрее. Я поддела ногтем тонкую пластинку. Не вышло. Тогда взяла шпильку из волос и просунула в щель.
Дно шкатулки щёлкнуло.
Под ним лежал сложенный лист.
Старый. Затёртый. Испачканный чем-то бурым.
Я достала его осторожно, как достают из огня последнюю фотографию.
На внешней стороне было написано:
«Той, кто проснётся после меня».
Пальцы похолодели.
Я развернула письмо.
Почерк был неровным, торопливым. В нескольких местах чернила расплылись, будто на бумагу падали слёзы.
Первая строка заставила меня перестать дышать.
«Если ты читаешь это, значит, я не выдержала. Или они всё-таки убили меня».
Глава 3 Письмо Тамары Орбелиани
«Если ты читаешь это, значит, я не выдержала. Или они всё-таки убили меня».
Я перечитала строку трижды.
Не потому что не поняла.
Потому что слишком хорошо поняла.
Бумага дрожала в пальцах. В комнате стояла такая тишина, что слышно было, как где-то за стеной потрескивает огонь в камине. Или это не камин? Может, весь этот дом дышал? Может, дворец Арагвели был живым существом, огромным, каменным, равнодушным — и сейчас просто наблюдал, как одна женщина читает послание другой женщины, мёртвой или почти мёртвой.
Я опустилась на край кровати.
Тамара Орбелиани писала неровно. Некоторые буквы срывались вниз, словно рука у неё слабела. На бумаге были тёмные пятна. Не чернила. Я не хотела думать, что это кровь.
«Я не знаю, кто ты. Не знаю, откуда придёшь и почему сможешь открыть шкатулку. Но если источник пустил тебя в моё тело, значит, он выбрал не смерть. Значит, у нас ещё есть шанс».
У нас.
Я прижала письмо к груди и закрыла глаза.
— Тамара, — прошептала я. — Что с тобой сделали?
Ответа не было.
Только зеркало напротив дрогнуло, будто по его поверхности прошёл ветер. Но отражение осталось моим — её лицом, моими глазами, чужой бледностью.
Я снова посмотрела в письмо.
«Не верь Левану».
Пальцы сами сжались.
«Не потому, что он чудовище. Это было бы проще. Чудовищ легко ненавидеть. Леван хуже — он человек, который умеет быть честным там, где это не ранит его гордость. Он не лжёт сам, если может позволить другим солгать за него. Он не убивает руками, если можно отвернуться и не видеть, как тебя убивают».
Я медленно выдохнула.
Больно.
Странно, но мне было больно не только за себя. За неё. За женщину, которая, видимо, до последнего пыталась оправдать мужчину, разрушившего её.
Я знала это.