Не спросил.
Просто стоял рядом.
И именно это удержало меня от падения.
— Да, — сказала я.
Голос дрогнул, но не сломался.
— Я Арина. И Тамара. И женщина, которую вы все пытались назвать чем угодно, лишь бы не слушать.
Шавцихе ответила гулом.
Дух прежней Тамары поднялся за моей спиной — бледный, тонкий, но спокойный.
Она положила прозрачную ладонь мне на плечо.
И сказала так, что услышал весь зал:
— Я впустила её.
Сурен попятился.
Гиорги впервые побледнел.
Леван закрыл глаза.
Тариэл выдохнул.
А дети — мои дети, наше странное гнездо — встали ближе ко мне.
Темур с огнём.
Мариам с мёртвыми.
Лука с серебряным кругом.
Гиорги рассмеялся.
— Трогательно. Мёртвая жена благословляет чужачку, живой муж изображает раскаяние, изгой снова нашёл женщину, за которую хочет умереть. Но всё это не меняет главного.
Он посмотрел на Левана.
— Я сделал это ради твоего трона.
Леван не ответил.
Гиорги поднял окровавленную руку и указал на источник.
— Сейчас выбирай. Род — или женщина, которую ты сам выбросил. Сохрани меня, сохрани Совет, признай младенца Кетеван — и источник Арагвели останется твоим. Пойдёшь за ней — потеряешь всё.
Пламя источника дрогнуло.
Будто тоже ждало.
Леван медленно повернулся ко мне.
Потом к Луке.
К младенцу на груди Кетеван.
К телу лекаря у камня.
К духу Тамары за моей спиной.
К детям, которых называли дефектными.
И я увидела: выбор, от которого он бежал всю жизнь, наконец догнал его.
Не завтра.
Не потом.
Сейчас.
Глава 26 Род или правда
— Сейчас выбирай, — сказал Гиорги Арагвели. — Род или женщина, которую ты сам выбросил.
Зал признания замер.
Даже источник будто перестал дышать.
Белое пламя над чашей стояло неподвижно, как застывшая молния. На каменном полу лежал мёртвый лекарь Иосеб, так и не договоривший имя убийцы. Кровь медленно впитывалась в белый камень, смешиваясь с водой Шавцихе, и от этого казалось, будто сам дворец плачет красным.
Гиорги стоял перед Леваном без маски.
И это было страшнее любой маски.
Потому что предательство, когда оно носит лицо врага, можно ненавидеть легко. А когда у него голос человека, который учил тебя держать меч, сажал на первого дракона, закрывал собой после смерти родителей, — ненависть сначала ломает изнутри того, кто должен её почувствовать.
Леван смотрел на дядю.
Я видела: сейчас перед ним стоял не только Гиорги.
Перед ним стояли годы.
Мальчик, которому сказали, что слёзы делают род слабее.
Юноша, которого учили выбирать долг вместо сердца.
Мужчина, который поверил, что молчание жены — это согласие, а её боль — неудобство.
Князь, который однажды привёл беременную любовницу на Совет и сказал женщине, державшей на себе его тайны: